Логин:
Пароль:
Регистрация · Восстановление пароля

19 марта 2015

Ирина Олимпиева

Выступление на тему «"Ученый предприниматель": гибридная идентичность и ее роль в науке и бизнесе» Ирины Олимпиевой, кандидата экономических наук, научного сотрудника Центра независимых социологических исследований.

организаторы Фонд «Контекст» при поддержке Concept Group

Партнеры мероприятия: Центр исследований науки и технологий Европейского университета в Санкт-Петербурге и Центр независимых социологических исследований. Информационный партнер: РВК. Услуги хостинга и дата-центра для хранения контента предоставляет компания Oyster Telecom; сервис-партнеры: Euromed GroupShishki Design. Видеосъемка, монтаж и фото – Алексей Гантимуров.

В мероприятии приняли участие: Борис Гладарев, кандидат социологических наук, научный сотрудник Европейского университета в Санкт-Петербурге и Центра независимых социологических исследований; Борис Жихаревич, директор Ресурсного центра по стратегическому планированию МЦСИ «Леонтьевский центр», заведующий лабораторией Института проблем региональной экономики РАН, профессор Санкт-Петербургского филиала Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики»; Надежда Калашникова, директор по развитию строительной компании «Л1»; Антон Колошин, руководитель Центра кластерного развития Москвы ЗАО «Межрегиональный центр промышленной субконтрактации и партнерства»; Владимир Линов, член Градостроительного совета при главном архитекторе Санкт-Петербурга, главный архитектор бюро «Студия-17», почетный архитектор России, доцент Санкт-Петербургского государственного архитектурно-строительного университета; Сергей Николаевоснователь, совладелец «Товарищества чаеторговцев» (сеть чайных бутиков «Унция»); Марина Хаккарайнен, кандидат исторических наук, ассоциированный научный сотрудник Европейского университета в Санкт-Петербурге и другие.

видеозапись лекции

текст выступления

Ирина Олимпиева: Итак, добрый вечер, дорогие друзья. Я вам очень признательна за то, что вы пришли, несмотря на магнитные бури, которые нас сейчас посещают, северные сияния и предстоящие (по прогнозам в СМИ) лунные и солнечные затмения. Особенно я признательна тем, как уже сказала Оксана, фанатам этой темы, которые присутствовали на прошлой лекции, которую делал Борис Гладарев, потому что мое сегодняшнее выступление – это логическое продолжение и некоторое развитие того, о чем говорил Боря прошлый раз.

Презентация

Я напомню, что речь в его лекции шла об исследовании культурных типов технологических предпринимателей разных стран. Основной вопрос состоял в том, чтобы представить социокультурные особенности российских технопредпринимателей по сравнению с их коллегами на Востоке и на Западе. Для этого использовались [см. презентацию, слайд 2] материалы крупного сравнительного исследования, которое проводилось Европейским университетом в четырех странах (Финляндии, России, Тайване, Южной Корее) и в четырех российских регионах (Санкт-Петербург, Казань, Новосибирск и Томск). Данными послужили биографические интервью с технопредпринимателями, примерно по 20-25 в каждом кейсе, а также экспертные интервью российских кейсов и аналитический обзор инновационных экосистем.

В прошлой нашей дискуссии мы остановились на том, что пытались понять, и это действительно интересно и очень хорошо продемонстрировано с помощью концепции БолтанскиТевено о мирах и шкалах, что российские технопредприниматели другие, они обладают определенными социокультурными особенностями, в частности для них более чем для предпринимателей из других стран, характерно обращение к миру вдохновения и творчества. В итоге вся дискуссия завертелась вокруг вопроса, почему же это происходит.

Понятно, что однозначно ответить на этот вопрос невозможно. Существует целый набор самых разнообразных факторов, условий, обстоятельств, которые в каждой стране в определенной комбинации и формируют специфические социокультурные типы. В самом общем виде можно выделить три группы факторов, влияющих на формирование этих типов [слайд 3]. Личностные – это то, что нам дано от природы, психофизиологические черты – от них никуда не деться, они разные. Культурные факторы – это нормы, ценности, которые усваиваются в процессе социализации, воспитания и образования. В связи с этим в исследовании большое внимание уделялось социальному происхождению информантов, из каких семей они произошли, где они выросли – в деревне или в городе, какие школы они окончили, какие книги они читали. Наконец, институциональные факторы, которые мы особенно обсуждали на прошлом семинаре. Под институтами мы понимаем некие правила игры, в которых происходит деятельность технопредпринимателей. Они могут быть экономическими, социальными, финансовыми, политическими, властными и т.д., формальными и не формальными – это те обстоятельства и условия, которые также воздействуют на формирование ценностно-нормативных структур и социокультурных особенностей индивидов.

Сегодня я бы хотела более подробно рассмотреть роль одного из таких важнейших институциональных факторов, а именно – науки. Почему, на наш взгляд, наука является важнейшим институциональным обстоятельством, фактором, который влияет на формирование социокультурного типа технопредпринимательства в той или иной стране? Во-первых, именно место науки определяет тип модели инновационного развития страны, разделяя так называемый западный и азиатский путь. Западный путь идет от науки, то есть он характерен для обществ, где существует очень хорошо развитый институт науки, и прежде всего, высокий уровень развития фундаментальных исследований. Для таких обществ инновационное строительство связано в основном с конвертацией знаний, накопленных в науке, в прибыль. Здесь технопредпринимательство играет роль механизма этой конвертации, поэтому в таких обществах наука служит очень важным источником пополнения кадров техносферы. В частности, в нашем исследовании большая часть наших российских информантов – это люди, которые имеют тот или иной научный бэкграунд. Азиатский путь развития, наоборот, идет от рынка. Здесь техносфера формируется за счет перехода предпринимателей малого и среднего бизнеса из коммерческого сектора в инновационный бизнес. Это происходит за счет того, что, с одной стороны, формируется спрос на технопродукцию, с другой стороны, коммерческий сектор и сектор потребительского спроса насыщаются, и в них появляется конкуренция. Условно говоря, для технопредпринимателей из Тайваня и Южной Кореи занятие инновационным бизнесом равноценно занятию любым другим бизнесом.

Помимо того, что наука является источником пополнения кадров технопредпринимателей, она влияет на развитие техносферы посредством культурных рычагов, потому что технопредприниматели, первичная профессиональная социализация которых проходила в научных учреждениях, и которые получали образование в университетах, невольно впитывают ту ценностно-нормативные основы науки, ту особую академическую культуру, которая в каждой стране имеет определенную специфику. 

Таким образом, в исследовании, о котором я буду говорить сегодня, мы обращаемся к следующему вопросу: каково влияние научного бэкграунда на социокультурную специфику российских технопредпринимателей? Для того чтобы рассмотреть эту исследовательскую проблему, мы обращаемся к сравнению России и Финляндии, поскольку в Финляндии, как и в России инновационная сфера также развивается по западному пути – от науки.

Сегодня я хотела представить сравнение научных предпринимателей Финляндии и России на основе данных, полученных в предыдущем исследовании [слайд 4]. Используя эти данные, мы вместе с моей коллегой из Университета Аалто в Хельсинки Пяйви Кахунен пытались посмотреть, каким образом происходит «превращение» ученых в предпринимателей, что происходит с ролевой идентичностью ученого при переходе из науки в бизнес. Для этого мы отобрали на основе анализа профессиональных траекторий из финского и томского кейса тех информантов, которые имеют в той или иной степени научный бэкграунд (почему взят Томск – потому что томская инновационная модель в большей степени напоминает финскую). Это либо наличие ученой степени, либо опыт работы в научной сфере, но в любом случае отобранные нами информанты имели какую-то связь с наукой.

На что мы смотрели, когда проводили анализ этих интервью? Во-первых, основным исследовательским понятием было понятие «ролевой идентичности». Это некий аналитический конструкт, который основывается на предположении, что самоощущение, идентичность человека прочно связано с теми ролями, которые он играет в обществе. Нас интересовали две роли – роль ученого и предпринимателя и то, как происходит восприятие этих ролей [слайд 5]. Другая аналитическая конструкция – это так называемая identity work. Это работа по формированию идентичности. Человек в ходе своей жизни меняет роли, и в каждый момент времени в нас совмещается много ролей, поэтому неизбежна внутренняя работа по адаптации ролей друг к другу и обеспечению их бесконфликтного существования.

Интерес к исследованию ролевой идентичности в случае научного предпринимательства связан еще и с тем, что роли ученого и предпринимателя воспринимаются как конфликтные, потому что считается, что ценностно-нормативные системы мира науки и мира бизнеса входят в противоречие друг с другом. Социолог Роберт Мертон, основатель социологии науки, разработал концепцию этоса науки, которая основана на четырех моральных императивах. Среди них, в частности, есть бескорыстие, то есть ученый не должен в своей деятельности ориентироваться на материальное вознаграждение, поскольку для науки характерен бескорыстный поиск истины. Другой императив - коммунизм, то есть доступность результатов исследования максимально широкому сообществу, оригинальность исследования - основной ценностью исследования является его новизна, а любое повторение не является ценным и важным. Если мы сравниваем эти ценности с ценностями мира бизнеса, мы видим, что имеются сильные отличия и даже противоречия. Идея нашего исследования состояла в том, чтобы посмотреть, как уживается в этих бывших ученых, а ныне – технопредпринимателях, различные системы ценностей – ученого и предпринимателя.

Если представить эту логику в виде очень условной картинки, то процесс формирования идентичности ученый-предприниматель выглядит таким образом [слайд 6]. Во-первых, есть роль ученого и роль предпринимателя. Мы смотрим на формирование границ между этими ролями – насколько они противоречивы, насколько конфликтуют или взаимодействуют друг с другом. Наконец, мы смотрим, каким образом происходит интериоризация роли ученого и роли предпринимателя в персональной идентичности личности – насколько глубоко человек воспринимает эти роли как внутренне присущие.

Мы использовали биографический метод, конструируя идентичности через автобиографии. Очень важным представлялось определить не только то, кем считает информант, то есть его «я», но и то, кем он себя определенно не считает – «не я», это та роль, от которой он всячески дистанцируется [слайд 7]. Информативно также выяснить, что из себя представляет так называемый подавляемый «я», то есть те аспекты роли, о которых информант умалчивает.

Второй «точкой фиксации» можно назвать тип нарратива. Глубина интериоризации профессиональной роли определялась через то, как говорит информант об этой роли. Особенно это важно для творческих ролей, которые предполагают такой элемент как призвание. Глубина интериоризация той или иной роли проявляется в том, как человек говорит об этих ролях. Это мы тоже пытались фиксировать при анализе нарративов. Я постараюсь построить свое повествование и результаты нашего анализа согласно этой схеме. Сначала мы посмотрим, в чем сходство и различие финских и российских технопредпринимателей в их восприятии роли ученого и роли предпринимателя. Затем посмотрим, как выстраиваются границы этих ролей, насколько глубока интериоризация каждой из этих ролей.

Следует отметить, и это очень интересная вещь, что мы (по крайней мере я) ожидали, что будут очень очевидные существенные различия в нарративах и восприятии ролей информантами из Финляндии и России. Для меня было удивительно то, как много схожего мы обнаружили в восприятии как роли ученого, так и роли предпринимателя российскими и финскими инноваторами [слайд 8]. В частности, сходство заключалось в том, что и в финском, и в российском кейсе наука в представлениях наших информантов уже не является башней из слоновой кости. Практическая значимость науки подчеркивалась как финскими информантами, так и российскими. Каждый раз в нарративах звучало, что любое фундаментальное исследование не имеет смысла, если оно не приводит в конечном итоге к каким-то практическим результатам.

Другое дело, что понятие «практических результатов» немножко разное. Если у финских информантов критерием практического результата является его рыночная значимость, то есть, насколько продукт востребован рынком, то для российских технопредпринимателей сам факт воплощения идеи в некотором практическом девайсе уже является практическим достижением. Слово «разработка» постоянно присутствует в нарративах, и оно обозначает именно такой промежуточный результат на пути к рынку, но который уже сам по себе оценивается как практический результат.

Были обнаружены и серьезные различия между финскими и российскими технопредпринимателями. Во-первых, это более глубокая интериоризация роли ученого у российских информантов. Когда они говорят о себе как об ученом, то это, скорее, звучит как «то, чем я являюсь», тогда как для финнов характерно дистанцирование, восприятие роли ученого как профессии, «то, чем я занимаюсь». Российские информанты всячески подчеркивали сохранение принадлежности к научной среде – они постоянно подчеркивают, что не теряют связь со своим институтом, продолжают общаться со студентами и т.п. Для них выгода и деньги не важны или вторичны, акцент на процесс исследования сильнее, чем на коммерческий результат. Здесь приведена небольшая цитата для иллюстрации этого тезиса. Интерес, возможность творческой реализации рассматривается как основной смысл деятельности – «мне гораздо интересней сделать лопату, чем потом ею пользоваться». Наряду с прямыми свидетельствами академического приоритета, есть и косвенные. В частности, противоречивое представление об успехе проявляется, когда мы спрашиваем информантов, в чем, по их мнению, состоит успех их деятельности. И вот человек, который работает в бизнесе, является директором фирмы, вдруг отвечает: «Быстро защитить диссертацию, создать свою научную школу…» и т.п.

Приоритет фундаментального образования по сравнению с любым другим, тоже может служить косвенным свидетельством приоритета академического «я» у российских информантов. Идея, которая прослеживалась в российских нарративах, состояла в том, что ученый может стать предпринимателем, но не наоборот, то есть предприниматель не может стать ученым. Есть некая внутренняя иерархизация, которая так или иначе, прямо или косвенно проявляется в нарративах российских информантов.

Что касается роли предпринимателя [слайд 9], то сходство также весьма существенное и удивительное для меня. Очевидно, что предприниматели - это люди совершенно особого психологического склада, независимо от страны происхождения. Понятно, что в предпринимательство уходит не каждый, а те, кто в шумпетерианском смысле обладают «духом предпринимательства», определенными психологическим качествами. В этом сходство российских и финских информантов. В то же время финны легко говорят о себе как о предпринимателях, часто «в той или иной степени». То есть они, например, говорят: «Ну да, я сейчас все больше и больше становлюсь предпринимателем по сравнению с ученым». Или: «Я – наполовину предприниматель, наполовину исследователь». В отличие от них, у россиян совершенно очевидно дистанцирование от самого термина «предприниматель». Предприниматель – это «не-я». Российские информанты называют себя менеджерами сложных технологических компаний, администраторами и руководителями творческих, научных, исследовательских, технологических коллективов, экспертами по сложным экологическим системам и т.п., но предпринимательства там, как правило, нет. На мой взгляд, очень интересен некий собирательный образ, который присутствует во многих нарративах – это образ «просто предпринимателя», от которого дистанцируются практически все информанты. Я привожу несколько цитат [слайд 10]. «Просто предприниматель – это тот, кто что-то хапнул, куда-то передернул. А если ты высокотехнологичный предприниматель, то у тебя, во-первых, должны быть определенные навыки, образование, а во-вторых, ты должен понимать, что ты делаешь, ты должен зарабатывать не просто так, а на каком-то творческом бизнесе, получать деньги за свои творческие усилия». «Мы – не просто бизнесмены, мы не покинули ту среду, в которой были…». Эти «просто бизнесмены» встречаются буквально везде – есть какой-то негативный идеальный образ «просто предпринимателя», от которого всячески дистанцируются.

Как происходит построение границ между ученым и предпринимателем? И в финском, и в российском кейсе есть очевидные сходства [слайд 11] – и там, и там нет чистых типов, возникает некая гибридная ролевая идентичность, которую мы называем scientrepreneur или ученый-предприниматель. Но опять-таки и в российском, и в финском кейсе есть специфические особенности этой гибридной идентичности. Для финнов характерно менее противоречивое совмещение ролей. Как я уже говорила, можно сказать, что они равноудалены и от роли ученого, и от роли предпринимателя. Для финских нарративов характерен естественный переход от одной роли к другой. Эти роли не противоречивы. В отличие от финнов, у россиян выражена противоречивость ролей и в целом этих сфер деятельности. Для них наука и бизнес – это совершенно разные сферы, причем выражается уважение и к той, и к другой сфере. Признается, что бизнес – совершенно иной вид деятельности, который надо изучать, в котором надо быть специалистом, который надо профессионально осваивать. Но разделение двух миров – это то, что отличает российских предпринимателей от финских, которые, наоборот, объединяют эти миры и не видят между ними большого различия. Более того, финские предприниматели, рассказывая, почему они пошли в ученые или исследовательские организации, определяют это через свои предпринимательские наклонности. В российском кейсе, наоборот, более типичен противоположный случай – да, я занимался наукой, здесь я занимаюсь предпринимательством, но на самом деле я нахожу возможности самореализации моих творческих, научных способностей и в этом виде деятельности.

У российских предпринимателей имеет место более травматичный переход от одной роли к другой, причем это характерно не только для предпринимателей старшего поколения, которые пришли в бизнес в конце 1980-х – начале 1990-х, когда это был вынужденный переход, поскольку финансирование науки прекратилось, и людям нужно было просто выживать. Для предпринимателей более молодого поколения, чья социализация проходила в конце 1990-х – начале 2000-х, тоже очень характерны выталкивающие факторы. Они говорят о том, что в науке для них не было места, поэтому они ушли в предпринимательство. Почему я включила эту цитату [слайд 12]? Очень сильное слово «ломка», которое говорит о разрыве с системой ценностей науки, переходе к предпринимательству.

Стратегии «работы по формированию границ» между ролями ученого и предпринимателя тоже разные [слайд 13]. Если у финских предпринимателей акцент делается на практическую значимость, где наука для предпринимательства является источником новых знаний и на основе этого происходит объединение двух ролей, то у россиян эти стратегии направлены вовне, а не внутрь себя. Они каким-то образом переопределяют понятие «ученый», когда ставят в центр этого понятия потребность в творчестве, самореализации, тем самым распространяя этот термин и на сферу предпринимательства. В то же время, как вы уже видели, происходит переопределение также и понятия «предприниматель». Оно сужается до понятия «высокотехнологический предприниматель»: «Да, я – предприниматель, но высокотехнологический. Это совершенно особый, самый сложный, самый творческий вид предпринимательства».

Если продолжить изображать все это в виде картинок, то модель ролевой идентичности ученых-предпринимателей в Финляндии можно представить таким образом [слайд 14]. Формируется гибридная идентичность ученый-предприниматель, причем роли видятся как дополняющие друг друга, проводятся параллели между ролями, очевиден относительно низкий уровень интериоризации обеих ролей. И ученый, и предприниматель – это то, чем я занимаюсь. Для сравнения, формирование ролевой идентичности у российских ученых-предпринимателей иное [слайд 15]. Там роли видятся как контрастирующие, фиксируется активное дистанцирование от роли «просто предпринимателя», для самоидентификации характерна более глубокая интериоризация роли ученого.

В заключительной части моего сегодняшнего доклада я хотела бы немножко порассуждать о том, какова роль науки в формировании таких разных гибридных ролевых идентичностей технопредпринимателей России и Финляндии. Представляется, что наука играет одну из ключевых ролей, особенно для моделей западного типа развития, инновационного строительства, где создание техносферы идет от науки. Для формирования личности и идентичности технопредпринимателей особенности институтов науки играют ключевую или как минимум очень важную роль. Мы попробуем сравнить исторические и институциональные особенности Финляндии и России [слайд 16], тогда, мне кажется, это влияние будет более понятно и очевидно. Еще один важный момент, на который хотелось бы обратить внимание, что в институте науки особое значение я придаю академической науке, фундаментальным исследованиям, потому что именно этот сектор создает ту самую академическую культуру которая выступает оплотом мертонианского этоса науки, формирования его императивов.

Российская наука отличается мощным академическим сектором, который является оплотом проведения фундаментальных исследований. Исторически советская наука, кроме всего прочего, делилась на два сектора – это военная наука и гражданская наука. Военная наука обслуживала ВПК, гражданская наука обслуживала гражданскую индустрию. В академической и военной науке сосредотачивались основные научные кадры. Эта наука находилась в приоритетном финансировании из государственного бюджета, работала на заказы ВПК. Работать в этом секторе науки было престижно и почетно. Здесь была сосредоточена научная элита, которая успешно конкурировала за мировое первенство в идеологическом противостоянии с Западом.

Почему мне кажется важным говорить об этом? Потому что собственно академическая наука задавала тон формированию ценностно-нормативной структуры советской и российской науки в целом. Профессиональная культура советской науки строилась на идеалах бескорыстного служения истине. Страсть к исследованиям и равнодушие к деньгам считались основными достоинствами настоящего ученого. Если вспомним фильмы советского периода, особенно те, которые касались физиков-ядерщиков, математиков, то становится понятным, какое значение имело в советское время формирование идеального образа ученого. Еще раз повторю, что работа в науке была очень престижной, по сути дела, это была не просто профессия, а определенный образ жизни, мировоззрение, философия, которая определяла жизненную позицию человека. В этом смысле советская наука меньше всего была институтом, который производил идеи на продажу. Она, скорее, была уникальной средой для самореализации экстраординарных личностей.

Академическая, и не только академическая наука в Финляндии имеет другую историю. Начало строительства академической науки в Финляндии связано с периодом начала военной индустриализации, и строительство науки, научная политика, прежде всего, были направлены на обслуживание интересов промышленности, связи науки с промышленностью и бизнесом. Это не означает, что в Финляндии нет академической науки или фундаментальных исследований. Просто приоритеты науки были выстроены по-другому. Финляндия имеет свою академию наук, которая была создана в середине прошлого века после войны, но опять-таки этот был, скорее, политический и символический акт в контексте послевоенного национального строительства. Академия наук Финляндии не является источником фундаментальных научных исследований – это некоторое экспертное сообщество и организация по распределению финансовых ресурсов на научную деятельность. Практическая ориентация науки, на мой взгляд, явилась особенностью научной культуры в Финляндии, которую, собственно, и усваивали технопредприниматели, наши информанты в период своего обучения и первичной профессиональной социализации в институтах и университетах.

Что происходит сейчас с наукой России и Финляндии? Общемировой, глобальной тенденцией развития науки во всех странах является ее поворот и продвижение к рынку. Лучше всего эти процессы описываются терминами «академического капитализма» и «предпринимательских университетов». Смысл академического капитализма заключается в том, что научные организации все больше становятся зависимыми от внешних источников финансирования, которые определяются экономикой и бизнесом, и вынуждены все больше ориентироваться на запросы и потребности этих сфер. Это меняет весь традиционный уклад производства научных знаний в научных институтах. Научные исследования переходят на более проектную, более краткосрочную основу – это временные научные коллективы, которые объединяют представителей разных дисциплин, это все большая ориентация на практический рыночно востребованный результат. Все это меняет академическую культуру, ценностно-нормативные структуры современной науки. Предпринимательские университеты – это другая концепция, которая разработана Генри Ицковичем. Она характеризует вторую научную революцию. Первая научная революция состоялась тогда, когда университеты стали выполнять не только функцию образования, но и функцию научного исследования. Вторая научная революция –университеты начинают выполнять собственно предпринимательские функции, напрямую выходят на рынок за счет коммерциализации научных идей, за счет создания инновационных предприятий в орбите университета. Понятие «предпринимательского университета» связано с изменением институциональной роли университета в обществе и в экономике.

Все эти процессы очень активно происходят в Финляндии. По уровню взаимодействия бизнеса и науки, количеству средств, вложенных в развитие R&D со стороны бизнеса, Финляндия занимает одно из первых мест в Европе. Там происходит активная реформа образовательного сектора, создаются предпринимательские университеты и т.д. В России ситуация совершенно иная. К сожалению, развитие науки и образования в России характеризуется институциональной инерцией. Несмотря на все усилия государства, начиная с программы инновационного развития 2000-х годов, мы видим, что изменения происходят крайне медленно. Для российской науки по-прежнему характерна – Ирина Дежина очень хорошо пишет об этом – секторальная система, слабая ориентация на нужды экономики, промышленности и бизнеса.

Если посмотреть на институциональную поддержку технопредпринимательства, то здесь мы тоже видим разительные отличия. Инвестиции в поддержку научного предпринимательства несравнимы в России и Финляндии. Там существует разветвленная система фондов, которые эффективно поддерживают малые инновационные фирмы, выходящие из научных институтов. Более того, что меня удивило, в Финляндии существует система нивелирования рисков при переходе из науки в предпринимательство, то есть ученый в научно-исследовательском институте может на год уйти в бизнес попробовать себя, при этом за ним сохраняется его место в исследовательской структуре. Он может вернуться, если потерпел неудачу или его что-то не устроило в этом новом его качестве. В России эти риски конечно же также существуют и также существуют способы страхования от этих рисков, но они скорее неформальные и связаны с попыткой «сидеть на двух стульях», сохранять связь с университетами и одновременно заниматься бизнесом. Поэтому в некоторых интервью предприниматели на вопрос о том, какие у вас отношения с университетом, отвечают: «Вот меня начальник тоже об этом спрашивает». Люди боятся окончательно уходить из науки, чтобы не остаться ни с чем, если потерпят неудачу в бизнесе. Повторяется ситуация 1990-х годов, когда эти риски тоже были очень сильны, и люди так же боялись уходить из университетов – ситуация не то, чтобы мало поменялась, но отголоски ее проявляются и сейчас [слайд 17]. Речь идет о том, что, когда мы, условно говоря, смотрим на выталкивающие / притягивающие факторы, которые движут людьми при переходе из науки в бизнес, то у финнов скорее и чаще всего работают притягивающие факторы. Появилась возможность создать бизнес, я посмотрел- хорошо, удобно, выгодно, и пошел туда. У россиян все-таки больше работают выталкивающие факторы. Если у предпринимателей начала 1990-х годов это был просто кризис науки, отсутствие финансирования и необходимость выживания, то у предпринимателей более позднего поколения это недовольство ситуацией и уход в бизнес не то чтобы вынужденный, но в поисках лучшей доли.

В завершение еще один, на мой взгляд, очень любопытный момент. Когда мы сравниваем Россию и Финляндию с точки зрения отношения к предпринимательству в академической среде, есть такое ощущение, что временной разрыв составляет как минимум десять лет [слайд 18]. Мне было интересно обнаружить в финских интервью рассказы о том, как в штыки воспринимался уход в предпринимательство в финской научной среде в конце 1970-х – начале 1980-х годов. Информанты рассказывали о том, какое недоумение вызывало решение какого-нибудь успешного ученого открыть свой бизнес и уйти из университета. В отличие от финнов, у нас подобные процессы начались в конце 1980-х – 1990-х, и продолжаются и сейчас. Я позволила себе привести здесь несколько цитат из новосибирского кейса, где противостояние между академической средой и средой технологического бизнеса имеет характер войны. «Если ты организовал бизнес, то калитка упала – это каста...». Я думаю, вы сами прочитаете эти цитаты – они характеризуют противостояние науки и предпринимательства. Это тоже, на мой взгляд, важный момент, фактор, который отчасти объясняет, наверное, почему это противоречие, этот конфликт ролей существует в головах российских предпринимателей и отсутствует у финских.

В пользу гипотезы о существенной роли науки в формировании личности технопредпринимателей говорит и тот факт, что обнаруженные различия и тип российского технопредпринимателя наиболее характерны для представителей старшего поколения, чья профессиональная социализация пришлась на период до начала реформ и кризиса науки [слайд 19]. Выходцы из академической науки и институтов, обслуживающих ВПК, по-разному говорят о своей предпринимательской деятельности. Прослеживаются отличия ролевой идентичности тех, кто окончил топ-университеты, в которых были сильные научные физико-математические школы, по сравнению с теми, кто окончил инженерно-ориентированные институты. Я далека от того, чтобы объяснять все обнаруженные различия исключительно влиянием науки, но, на мой взгляд, наука и институциональный контекст многое объясняют в обнаруженной нами страновой специфике, особенностях социально-культурных типов технологических предпринимателей.

[аплодисменты]

видеозапись дискуссии

дискуссия

Владимир Линов: У вас при опросе встречались личности другого плана, то есть были ли все однородными и в какой степени они отличались? 

Ирина Олимпиева: Это вопрос качественного исследования: насколько мы можем обобщать? Когда я говорю о том, что, допустим, в некоторых случаях имел значение сам факт того, что в российском кейсе это встречалось, а в финском не встречалось. В некоторых случаях, действительно, в той или иной формулировке проявлялись те тенденции, о которых я говорила. Разумеется, это не 100-процентное покрытие. Мы не можем сказать, что на 100% у всех технопредпринимателей эти ситуации встречаются, поскольку у них совершенно разные биографии, рассказы, способы представления своих биографий. Разумеется, это некоторое обобщение.

Владимир Линов: То есть, не было такой личности, которая бы резко отличалась от общей тенденции из этих двенадцати человек в Томске?

Ирина Олимпиева: В том плане, о котором я говорила, наверное, нет.

Владимир Линов: Спасибо.

Дмитрий Хан (аналитик Центра научно-технологического форсайта, Университет ИТМО): В исследовании за основу была взята схема, когда объект исследования поставлен перед развилкой, противоположностью «ученый – предприниматель», «наука – бизнес». Мы видим коллективное бессознательное, как это было показано на слайдах, и предприниматель там отсутствует как архетип. Соответственно, вопрос: существуют ли какие-то другие схемы управления технологическим развитием, помимо «ученый – предприниматель»? Откуда исторически появилась эта схема? И кто такие в Советском Союзе главные конструкторы? Какую ролевую модель отыгрывали главные конструкторы в Советском Союзе?

Ирина Олимпиева: Роль главных конструкторов в советском производстве – это немножко другая история. Мы говорим о мелком бизнесе, о технопредпринимателях как лидерах этого мелкого бизнеса (владельцах или топ-менеджерах). Про развилку я не очень поняла.

Дмитрий Хан: Выбрана схема, когда есть две роли: ученый и предприниматель, и эти две роли между собой конкурируют. Бывают и другие схемы управления.

Ирина Олимпиева: Я поняла. В определенной степени это аналитический прием, разумеется. Это такой способ препарирования. Дело в том, что в социальных науках мы не можем препарировать людей кусками, взять и поэкспериментировать, как те или иные части будут реагировать на те или иные изменения среды. Но аналитически мы это делаем. Конечно, это достаточно искусственное выделение роли ученого и предпринимателя. Это не значит, что они в своей жизни стоят перед развилкой – пойдешь налево, пойдешь направо…

Дмитрий Хан: Да, я понимаю. На слайдах было показано три цитаты, и у объекта из России, по-видимому, исторически не было в голове роли предпринимателя в отрыве от ученого. Может быть, эта модель здесь не совсем работает. В Финляндии она работает – они понимают, а здесь они не понимают, о чем идет речь. И в некотором смысле модель навязана и может не дать правильных результатов.

Оксана Жиронкина: Я правильно понимаю, что это такой метод? Если спрашивать о пирожках, можно никогда не услышать о том, что относится к науке и предпринимательству. Приходится спрашивать о том, что исследуют.

Андрей Таршин (руководитель Отдела маркетинга, технопарк «Ингрия»): Как по-вашему, эти две модели с кружками, что вы показали, соотносятся как два противоположных вектора – они никогда не пересекутся или возможен переход из одной модели к другой? Скажем, возможен переход от российской модели, которую вы показали, к той модели, которую вы назвали финской, – там, где они объединены в замкнутую систему?

Ирина Олимпиева: Это срез, гипотеза. Конечно, это возможно. В моем представлении это возможно, если произойдут изменения институциональной среды. Это изменения в науке, о которых я сегодня говорила, – если наука будет развиваться определенным образом и поменяются не только способы и направления исследований, будут развиваться представления о технологическом предпринимательстве. Что, собственно, сейчас и происходит, особенно в самых передовых федеральных университетах, куда вкладывается много денег для создания связи между наукой и бизнесом, наукой и потребностями экономики. Я не исключаю, что это не раз данная модель, которая будет всегда существовать. Она сейчас, как мы ее «сфотографировали», «замерили», примерно так и выглядит. Это очень схематично. Мы понимаем, что человек и то, что у него происходит в голове, гораздо сложнее. Нам интересно влияние науки, поэтому мы взяли эти роли и проанализировали их, измерили именно эти условные ролевые идентичности. Я абсолютно уверена, что это будет меняться. Это уже меняется, если мы сравниваем представителей разных поколений. Идет развитие в сторону меньшей противоречивости этих ролей и изменения отношения к предпринимательству.

Андрей Таршин: В продолжение этого вопроса – есть статья Олега Хархордина, где он как раз пишет о роли творца, которая необходима нашим ученым, и приводит противоположное мнение в том смысле, что, раз уж так сложилось, давайте, это использовать, то есть не будем с ней бороться и как-то ее менять, а наоборот, попробуем выстроить что-то на этом. В каком-то смысле это противоположный вектор тому, что вы высказали про университеты. К такому мнению как вы относитесь?

Ирина Олимпиева: Это мнение Олега Хархордина – он имеет на него право, но я считаю, что для строительства инновационной экономики делать ставку исключительно на творцов невозможно. Для инновационной экономики необходимо массовое технопредпринимательство – никуда от этого не денешься. Я думаю, что полезней было бы менять институциональную среду в пользу динамики изменения этой модели. Пока эта модель, на мой взгляд, скорее, тормозит развитие инноваций, чем способствует им.

Роман Боярков (доцент, НИУ ВШЭ): Правильно ли я понимаю, что вы операционализируете категорию технопредпринимательства только через естественнонаучное знание? Социальное вы не включаете?

Ирина Олимпиева: Нет, не включаю.

Роман Боярков: И второй вопрос. Мне очень интересны региональные различия. У вас было четыре региона в России. Вы можете как-то прояснить различия между регионами?

Ирина Олимпиева: Это тема отдельной лекции. Действительно, очень интересно. Поскольку меня интересует тема науки, скажу о науке. Есть региональные различия. Если говорить через призму науки, мне кажется, различия в значительной степени связаны с соотношением академической и отраслевой науки в регионе. Новосибирск и Петербург с мощной фундаментальной академической школой – там есть определенные социокультурные типы, которые проявляются через понимание инноваций – что понимается под инновациями, как трактуется понятие «инноваций». Томск – другой и Казань – тоже другая. Это моя интерпретация. Поскольку наука в Казани связана с мощной нефтехимией, машиностроением, там развита прикладная наука. Многие информанты говорят в интервью, что академическая наука всегда была связана с практическим запросом индустрии. И там понимание инноваций другое. Пока это все на гипотетическом уровне, не очень доказательно, но различия имеются. Очень интересные различия институциональной среды, а не только науки – в институтах власти, в инновационной и промышленной политике. Все это так или иначе формирует региональные особенности и различия. Я буду этим заниматься. Спасибо за вопрос.

Евгений Баки-Бородов (вице-президент, компания «Новые технологии Северо-Запада»): Роль Казани в сохранении личности и направлений академической науки очень велика, потому что во время Великой отечественной войны туда были посланы наиболее ценные кадры. И благодаря тому, что там было создано, они там и погибли.

Ирина Олимпиева: А сейчас они говорят: «Да, инновационная структура создана, деньги влиты, а нечего жарить на мангале».

Ирина Антощук (научный сотрудник, ЕУСПб): Вы говорили о двух ролях – ученого и бизнесмена, предпринимателя, и о том, что они основываются на определенных ценностно-нормативных основаниях. И я хотела все-таки узнать больше о различиях. Мне кажется, что оппозиционность этих ролей зависит от того, как конкретно в России или в конкретном регионе артикулируются эти ценностно-нормативные основания, как они выглядят для ученых-предпринимателей здесь и для ученых-предпринимателей Финляндии. Вы специально выделяли и выделяется ли четко набор этих ценностей каждый раз в России и Финляндии. Я поняла из вашего доклада, что, скажем, в Финляндии этот набор более близкий для роли предпринимателя и для роли ученого, в то время как в России этот набор может гораздо больше отличаться. При этом существуют ценности сцепки, где эти вещи перекрываются, за счет чего возможен переход, формирование гибридной идентичности. Как одна из таких ценностей выступает практическая значимость какой-то разработки, научного достижения. Есть ли еще какие-то ценности, которые вы можете выделить в этом плане?

Ирина Олимпиева: Насчет ориентиров – что послужило моделью и насколько модели различаются. Референтной моделью, с которой мы соотносили ценностные нормативы и структуры, по крайней мере, науки, являлась мерторианская модель этоса науки с ее четырьмя основными императивами. Она была разработана в середине прошлого века. Наука изменилась с тех пор. Несмотря на то что культура – штука инертная (она очень долго существует как свет от звезды, которая потухла, а свет еще идет) и культурный шлейф еще тянется, разумеется, изменения происходят. Я пыталась показать в своем докладе то, как по-разному ценностно-нормативные структуры науки проявляются в России и в Финляндии, в силу исторических и прочих особенностей формирования науки. В России, поскольку наука была заморожены вплоть до 1990-х годов в контексте плановой экономики и оказалась заложницей холодной войны, ценности, которые характерны для нее, более присущи и доминируют в российской науке по сравнению с финской, которая развивалась, и ценности там развивались и ориентировались более на рынок. Это и было основной идеей (если я правильно поняла этот вопрос).

Ирина Антощук: Все отсылки к Мертону…

Ирина Олимпиева: Да, на данном этапе исследования. Наверное, дальше, если мы будем продолжать копать в этом направлении, будем рассматривать особенности гибридной идентичности. Это очень хорошая идея, спасибо. Пока мы обнаружили эти различия и ужасно обрадовались. Начали искать интерпретации – обнаружили различия в науке и тоже ужасно обрадовались, что эти вещи связаны. Собственно, я вам сегодня хотела рассказать и показать, каким образом они могут быть связаны. Разумеется, там может быть много условностей, но идея такова. Если очень интересно, можно посмотреть, что их объединяет. Помимо практичности, практической значимости, полезности разработок…

Ирина Антощук: Путь самореализации, творчества…

Ирина Олимпиева: У финнов этого нет вообще. К вопросу о том, как мы определяем 100% или не 100% – этого у финских предпринимателей нет вообще. Самореализации, творчества нет. Это интересно? Да. Это практично, значимо, добьемся больших результатов, завоюем весь мир – есть такое.

Виолетта Хиабибулина (исследователь, ЦНСИ): Как сказала Оксана, у меня есть гибридность, но, наверное, не с предпринимательством. Очень интересно. Почему я слушала? Я – биомедик, который использует в междисциплинарной среде социологические методы, в том числе и качественные. Послушав первый вопрос, я не услышала самое любимое (Анна Адриановна здесь сидит – мой учитель по качественным методам и методологии). Я пропускала через свою историю, ближайших друзей, которых я наблюдаю на протяжении 20-25 лет в медицине и в физической области, которые со мной со студенческих пор. Что мне важно понять – кого и как вы изучали? Поясню: кто у вас был информантом со стороны технопредпринимателей – только физики и технари, я правильно понимаю? Не биомедики? 

Ирина Олимпиева: Были химики.

Виолетта Хиабибулина: Вы несколько раз произносили слово «инновационность». Как вы их отбирали? Не буду представлять, как это могло быть. Кого и как? По поводу «кого» – есть ли там инновационность или это претворение, условно говоря, привнесенного с Запада, тогда никакой инновационности нет. Применение наших, российских физико-технических разработок на практике или связь с Западом? То, что я наблюдала в биомедицине, – это привнесение западного на российскую почву. И это называлось «инновационным». Если бы я была исследователем, со своей колокольни я бы не назвала это «инновационным». Сплошь и рядом – 25 лет наблюдений за моим другом, который ездит в Америку, забирает, привозит, и в Москве у него самая лучшая молекулярно-генетическая лаборатория. Он говорит: «Я – инноватор». Для меня он – не инноватор. Кого и – как? Я правильно понимаю, как обычно бывает свойственно исследователям ЦНСИ – это реконструкция мнений, видений без верификации. Условно говоря, вы верите на слово, что они – предприниматели, инновационщики, не берете какие-либо объективные документы, эксперта из физики, химии, технологий, чтобы он посмотрел и сказал, что тут что-то есть, а не просто перепродажа. Мне очень важно это понять.

Ирина Олимпиева: Я специально подробно не останавливалась на процедуре отбора информантов, потому что об этом рассказывал Боря на прошлой лекции. Информанты – это технопредприниматели. Я намеренно уходила ль этого. Прошу прощения, что слово «инновационный» у меня все-таки проскользнуло в мою презентацию. Инновации – это очень сложная конструкция, требующая дополнительного анализа. Мы о ней сейчас не говорим. Технопредприниматели в наших исследованиях – это люди, которые переводят в бизнес собственную разработку. Никаких экспертиз, я считаю, делать не нужно. Они разрабатывают продукт, находясь на той или иной стадии этого, пардон, «инновационного» цикла. Они – либо на стадии разработки, либо на стадии внедрения, либо на стадии производства (были разные варианты). Это не представители IT. Это тоже очень важно. Это люди, работающие с железом. Как проводился отбор информантов? По-разному. Финны просто разослали по э-мэйлам найденных в интернете фирм, которые соответствуют критериям – эти фирмы разрабатывают продукцию. Тех, кто откликнулся, они проинтервьюировали. У нас, как всегда, это вариант невозможен. Мы набирали, насколько я понимаю Борю, методом «снежного кома».

Борис Гладарев: Там был двойной вариант – во-первых, были списки «Роснано», который выступал заказчиком исследований – были списки по всем российским регионам. Но, конечно, с этими списками были проблемы.

Виолетта Хиабибулина: В Казани есть бизнес-инновации – очень много было статей, что это кумовщина…

Ирина Олимпиева: Насколько я понимаю, мы разговаривали с конкретными технопредпринимателями – было понятно, чем они занимаются. Я не знаю, как можно создать какой-то мыльный пузырь или профанацию.

Валерий Полукеев (заместитель директора, ЗАО «Вектон»; научный сотрудник, Институт экспериментальной медицины): Пока я слушал ваш доклад, у меня появилась одна гипотеза, которая, как мне кажется, объясняет полученные вами факты. Насколько уместно изложить ее сейчас или позже?

Ирина Олимпиева: Конечно, говорите.

Валерий Полукеев: Мне кажется, что наука для советских людей неосознанно играла роль религии. Если для западной науки цель – благо для всех людей, благополучие, решение проблем, то у советских ученых неявно, неосознанно главной целью было спасение в религиозном плане. И это очень хорошо объясняет многие нюансы их поведения. Тогда трагедия, ломка – это случай обмена чечевичной похлебки на первородство. Есть много нюансов, которые вписываются в эту картину – русский человек традиционно был очень религиозным, и переход к советскому мало что изменил в глубине, а религиозность воплотилась в этом, тем более что статус ученого, действительно, позволял спастись от многих ужасов советской действительности.

Ирина Олимпиева: То, что вы говорите, очень интересно. Я не могу сказать, что это объясняет все, хотя бы потому, что среди советских ученых были не только русские. Ваша отсылка к русскому устремлению к религии и религиозности не очень всеобъемлюща и универсальна. Не все были учеными с большой буквы, для которых уход в науку был равноценен уходу в анклав, изоляции от общества. Я говорила не буквально о том, что ценностно-нормативная культура действительна только для анклава академической науки, а для других она не работает. Интересно то, что эта система ценностей распространяется и на науку в целом, и на образование – на всю научную сферу. Люди, которые причастны к этой сфере тем или иным образом, воспринимают эту идею, хотя то, что выговорите, наверное, имеет смысл.

Валерий Полукеев: Сам статус ученого ставит его автоматически выше всего, над миром.

Ирина Олимпиева: Да, я поняла.

Марина Хаккарайнен: Если думать в терминах религиозности, то, мне кажется, финны более бы подошли, о чем говорит нам протестантизм. Именно они через свои дела спасут науку и предпринимательство. Но Вебер уже давно почил. Не знаю, объясняет ли это все.

Владимир Линов: Что вы, он вечно жив [смех в зале].

Марина Хаккарайнен: Хотела сказать о престиже науке. Я не знаю историю науки и университетов в Финляндии, но я немножко представляю, как это было в России. Возникновение академии было госзаказом, это связано с властью. Женское образование шло свыше, в то время как в Европе были научные общества, и они не были связаны с королем. В этом смысле у российской и европейской науки довольно разные истории. Хотя Финляндия, мне кажется, должна отличаться от общеевропейской…

Борис Гладарев: Сто лет не прошло, как они отделились.

Марина Хаккарайнен: То же самое реформирование российской науки в советское время – оно все время шло сверху. Мне кажется, это очень важный момент.

Оксана Жиронкина: Переформулирую вопрос. О престижности у нас даже лекция была. Правильно ли я понимаю, что 1970-е – 1980-е годы в Финляндии уходить из науки было непрестижно, и у нас сейчас ситуация такая же, то есть, у нас научная сфера сейчас престижнее?

Ирина Олимпиева: Я приводила пример о том, когда известные ученые открывали свои фирмы и уходили, и их порицали в научном сообществе, это было на волне создания предпринимательства – в конце 1970-х – начале 1980-х годов была программа по развитию предпринимательства, был призыв открывать собственные фирмы. На этой волне технопредпринимательство в Финляндии начало развиваться.

Оксана Жиронкина: То есть, это была программа по повышению престижности бизнеса?

Ирина Олимпиева: Это была программа по развитию бизнеса. Не стояла задача повышения его престиж. Тогда, действительно, для людей, работающих в науке, уход в предпринимательство был снижением собственного статуса и престижа. Точно так же, как в 1990-е годы – есть масса цитат из интервью со старшим поколением предпринимателей – их проклинали, ругали на каждом собрании, что открыл фирму такой-сякой и уходит в бизнес, мол, академия стояла и еще простоит, а твой бизнес загнется через год, и ты вернешься сюда. Когда я говорила, что российская динамика отстает на десять лет, я именно это и имела в виду.

Оксана Жиронкина: А у вас какое ощущение по престижности? Когда Клейн выступал здесь с лекцией о престижности бизнеса и бизнесмена, речь шла именно об этом. У вас какое ощущение – это престижное занятие? Ученый – где-то за облаками или как?

Сергей Николаев: Смотря в каких социальных группах [смех в зале]. В моем социальном кругу престижней наука, я бы так сказал. Хотя я – предприниматель, социальный круг – это наука. Я подозреваю, что существуют другие социальные круги, у которых ответ обратный. К сожалению, ничего не ответил – ответил научным образом [смех в зале].

Надежда Калашникова: Мне кажется, что в моей среде все с очень большим пиететом и уважением относятся к ученой братии. Но соображение практической пользы не является таким ужасным преступлением. Во время вашего доклада у меня возникали всякие воспоминания, в частности о выдающемся химике, изобретателе азотных удобрений, который в 70-е годы XIX века создал прекрасное экспериментальное хозяйство, куда ездили смотреть, как это у него получилось. Мне кажется, что это прекрасный пример того, чтобы не противопоставлять эти категории. В обществе, действительно, еще много стереотипов по поводу бизнесменов, предпринимателей. Я сейчас с сожалением наблюдаю картину, когда ученые становятся предпринимателями в самой невыгодной для них позиции, когда они как бы стесняются, что их цель – извлечение прибыли, заработок. Он, как бы, ждет трамвая, занимается высоким. Бизнес в этом смысле гораздо симпатичнее, потому что он говорит открыто о своих целях и задачах.

Борис Гладарев: Мне нужно уйти, поэтому я сделаю короткий комментарий. По поводу советской науки как квазирелигии. Здесь есть рациональное зерно, но я бы внес поправку, поскольку интересовался вопросом. Для советского общества ученый стоит на профессиональной вершине, а о предпринимателях вообще нельзя говорить – их расстреливали. В 1990-х ситуация поменялась, но вопрос сложный (могу даже об этом коротко сказать). Если вернуться к советскому и сравнивать российских и финских, мне кажется, отличие не в специфическом опыте, а в типе дискурса, который отличает наших соотечественников, находящихся между двумя ролями. Он связан, прежде всего, с советской идеей о том, что в коммунистическом обществе все будут заниматься тем, что им больше всего подходит, и это будет массовое творчество. Дискурс о творчестве масс увлекал большевиков с 1919 года. Первые общества изобретателей, Декрет о народном творчестве – все это тиражировалось, множилось и закреплялось в самом популярном книжном жанре для российских ученых-технопредпринимателей – научной фантастике. Именно она в значительной степени формировала интерес к этой сфере, причем она активно пропагандировалась и привлекала молодежь через систему образования в кружки авиамоделирования, робототехники и пр. при дворцах пионеров. Также – система физмат-школ, которой нет в Финляндии – там только сейчас задумываются, чтобы создать эту систему, видя результаты нашей модели. Кто интересовался вопросом, знает, что наши программисты, выпускники этих школ вне конкуренции. Это, действительно, педагогический прорыв. Этот прорыв стал возможен благодаря тому, что выделялись деньги на уровне государственной политики. Считалось, что важно заниматься этим – не в рамках школы, а именно дополнительно. В биографиях российских технопредпринимателей то там, то здесь мелькает это – кто-то учился в физмат-школе, кто-то ходил в кружок, кто-то выписывал журнал «Радиолюбитель» или что-то такое. У этих журналов были огромные тиражи – все это пропагандировалось. Движение рационализаторов, пока его не задушили в 1938 году, было самым массовым движением в Советском Союзе. Пафос научного творчества произрастал из этого. Он присущ ученым и сейчас, поэтому реформы 1990-х не смогли сдвинуть ученого с пьедестала. Они были либеральными, я уже говорил об этом, только на уровне экономики, на уровне политики не было привнесено либерального дискурса, что предприниматель – это бриллиант общества, он создает новые рабочие места, деньги. Нет, это хапуга, человек, который нас обманывает. Конечно, ученый чище – он в белом халате. У предпринимателя руки пахнут деньгами. И здесь – ценностно-ролевой конфликт, который мешает этому гибриду, о котором Ирина так интересно рассказывала, состояться.

Сергей Николаев: Позвольте, я поделюсь небольшой личной историей о наблюдении за языком академиков и языком предпринимателей – соответствует ли это вашим исследованиям или нет? Чуть-чуть скажу о себе. Я окончил 239-ю физмат-школу, получил три высших образования и 25 лет занимаюсь предпринимательской деятельностью. С Надеждой мы занимались радио «Модерн», имею непосредственное отношение к «Унции».

Надежда Калашникова: Это создатель.

Сергей Николаев: Мои друзья в настоящее время – социологи, историки, философы, немножко математики и предприниматели с тем же образованием. Так получилось, несколько лет назад я сделал бизнес с моим очень близким другом, который является доктором социологических наук, руководителем одного из институтов. Бизнес был в сфере математики и расчетов. Я выступил как инвестор. Мы вынуждены были общаться не как друзья, а как члены совета директоров. Там еще был доктор математических наук – мы, три владельца, должны были как-то договариваться, что-то делать. Этим проектом мы плотно занимались минимум год. Я обнаружил, что когда мы говорим в жизни, я прекрасно понимаю, о чем говорит каждый из моих коллег. Как только мы начинаем говорить о бизнесе, у меня было такое ощущение, что мы находимся в совершенно разных контекстах. Я, конечно, предпринимал нешуточные усилия для того, чтобы как-то совместиться и оказаться в одном мире. Как же так – там же мои друзья и коллеги. И я очень много думал, почему же так происходит. В реальной жизни мы обсуждаем все, что угодно, и у нас одинаковые дискурсы. Когда мы обсуждаем бизнес, совершенно очевидно, что язык другой. У меня есть гипотеза, которую я и прошу верифицировать. Моя гипотеза состоит в том, что операционный язык бизнеса – это все, чем мы занимаемся. Все время – о договоренностях. Когда люди собрались в компании, то собрались для того, чтобы принять какие-то решения и договориться на операциональном уровне. Мы здесь не говорим о ценностях, прибыли – надо либо договориться, либо не договориться. В этом смысле в бизнесе все очень колотятся о том, чтобы тебя поняли, согласились или не согласились, договорились или нет. Это такой жанр. Есть даже такая поговорка: «Люди получают не по справедливости, а по договоренности», – как договорились, так и получают, как договорились, так и сделали. Это позволяет координировать и вести совместную деятельность. Мне кажется, все совещания совета директоров проходили в жанре беседы – поиска истины.

Ирина Олимпиева: Роберт Мертон – то, о чем я говорила.

Сергей Николаев: К сожалению, не читал. Мы об этом поговорили, об этом поговорили, об этом поговорили... Очень интересная картина, и мы не знаем истину. Я сколько угодно готов рассказывать, но нам же надо договориться или нет. Минимальных усилий к тому, чтобы договориться или нет, я у моих ближайших друзей не видел, что меня очень удивляло. Причем, это обязательные люди, опять-таки они – администраторы: заведующий лабораторией, заведующий институтом. Тем не менее, этого не происходило. У меня такой вопрос: как вы думаете, это мне так повезло с моими друзьями, или это, действительно, принципиально разные операциональные языки?

Ирина Олимпиева: Замечательный пример. Он мне напомнил анекдот или историю. Не помню, кто, по-моему, Черчилль, советник по экономике которого был из научной среды, все время говорил: «С одной стороны… с другой стороны…» Черчилль сказал: «Мне нужен однорукий советник» [смех в зале]. Это из той же серии, мне кажется. В моем представлении, то, что вы рассказали, – это прекрасная иллюстрация того, о чем я пыталась рассказать на протяжении сегодняшней лекции. Поиск истины, с одной стороны, с другой стороны – есть еще один очень интересный мерторианский императив научного этоса, смысл которого сводится к тому, что все надо подвергать критике. Бесконечная критика очень мешает при принятии конкретных решений. Если ты – управленец, ты должен знать разные стороны, но должен принять решение. Люди, которые принимают решения, и люди, которые занимаются поиском истины, – это разные люди в дискурсе.

Владимир Линов: В среде архитекторов существует поговорка: «Кто может проектировать, тот проектирует, а кто не может, тот занимается наукой». Это довольно распространенное мнение.

Ирина Олимпиева: Верификация принята [смех в зале].

Владимир Линов: Я – человек, который всю жизнь работал на двух или трех принципиально разных работах: какая-то коммерческая, какая-то исследовательская, какая-то преподавательская. Тем не менее, я всю жизнь был окружен людьми – друзьями и не друзьями, которые могли чрезвычайно легко менять роли. Мне кажется, это чрезвычайно распространенный психологический тип, поэтому я вас и спрашивал, были ли какие-то отклоняющиеся личности среди тех, кого вы обследовали. Могу утверждать, что и я – такой человек, я осознанно легко менял роль, понимая, какие ценности существуют для той или иной роли. Например, сейчас, когда я выступаю на профессиональных конференциях, я могу выступить с жесткой критикой работы архитекторов, которые, как я однажды заявил, являются пособниками бизнесменов в извлечении прибыли из населения. Я не буду углубляться – привожу как пример. Я выступаю в определенной роли, но одновременно, я – проектировщик, который получает заказ от бизнеса и является соучастником этих процедур. Здесь, в «Контексте», я рассказывал о том, как у нас не получается застройка новых районах – как она реализуется и не реализуется. Сейчас я в основном работаю в Архитектурно-строительном университете и вижу людей других специальностей, в том числе разного рода инженеров, конструкторов, специалистов по экологии. Мне кажется, что это самый массовый психологический тип. Но тут я хочу сказать, как я понимаю, почему мой личный опыт немножко отличается от вашей картины. Возможно, вы все-таки ориентировались на людей, которые вышли из академической науки, а не из прикладной, потому что прикладники, насколько я понимаю, и раньше, в советское время вели себя так, и сейчас себя ведут так. Больше того, следующее поколение, которое сейчас приходит в университет, работает в бизнесе, одновременно преподает и занимается наукой, благо еще министерство очень сильно финансово стимулирует. Можно писать о чем угодно и что угодно – тебе за это будут платить деньги. Иногда проскальзывают какие-то полезные исследования. Это уже следующее поколение.

Ирина Олимпиева: Вы сами ответили на свою реплику. Это очень здорово. Если вы помните самый последний слайд, там люди, получившие образование в топ-университетах, где сильные научные школы, в том числе физико-математические, отличаются от людей инженерно-прикладной ориентированности. Это то, о чем вы говорите. Я не очень хорошо представляю специфику науки в сфере архитектуры – наверное, она отличается от науки в области физики, математики, химии и т.д. Наверное, есть какая-то специфика, и вы ее сами назвали прикладной наукой.

Яна Крупец (заместитель директора Центра молодежных исследований, НИУ ВШЭ): Я хотела спросить в продолжение вопросов, которые были заданы, по поводу достаточно стабильных ролевых идентичностей, возможно, связанных с ценностным уровнем культуры. Мне интересен второй пункт, который связан с identity work, в которой, могу предположить, гораздо больше динамики, чем на уровне идеалотипических представлений о том, что значит, быть ученым или предпринимателем. Может быть, это пока не исследовано и глубоко не проанализировано. Мне кажется, если смотреть на разные поколения, то identity work, как они производят себя ученого или как они отбиваются от ученых и доказывают собственную предпринимательскую легитимность – может отличаться. Может быть, у большего количества поколений сохраняется идеалотипическое представление о том, каким должен быть ученый, и воспроизводится тот же самый этос Мертона, но на уровне локального и институционального порядка это может быть по-разному. Если ты ушел в 1990-е, тебе сейчас 50 лет, ты работал в советской академии – это одна ситуация, когда ты производишь свою предпринимательско-ученую идентичность. Другая ситуация, когда тебе 30 лет, ты учился уже в постсоветской академии, ты можешь производить ее по-другому. Меня смущает стабильность…

Ирина Олимпиева: Спасибо, со всем абсолютно согласна. Это самые первые срезы. То, чем я занимаюсь, – это единственный инструмент, который мы смогли использовать, чтобы уловить identity work. Безусловно, поколенческие различия, различия по научному и образовательному бэкграунду – это то, чем я собираюсь заниматься дальше. Особенно поколенческие различия – они наиболее очевидны и интересны. В плане identity work хорошая перспектива – посмотреть, как они работают.

Яна Крупец: Неожиданно то, что у них есть сходство, общие разделяемые представления, которые вы обнаружили. Это очень классно. Но если смотреть более детально, может быть, за этими общими представлениями стоит что-то очень разное.

Евгений Баки-Бородов: Я всегда благодарю докладчика хотя бы за то, что в рамках его темы он дал возможность задуматься и задаться какими-то вопросами, которые раньше не приходили в голову. Выполняя пожелание докладчика, скажу, что есть разница в названии доклада и тексте доклада, потому что в одном случае «ученый предприниматель» пишется без дефиса, а в другом случае – с дефисом. И это такая двусмысленность. Что я хочу сказать по существу? Мне кажется, что здесь не вполне понятно, почему для сравнения были выбраны Финляндия и Россия, особенно современная Россия. Может быть, потому, что на это денег хватало? Мне кажется, что фигуранты исследования не очень корректны. Не буду объяснять, но при случае могу объяснить, почему. В соответствии с мнением уважаемого архитектора хочу сказать, что для многих людей изменение ролевой функции проходит довольно легко. И скажу, почему это не вполне точный выбор объектов исследования. Противопоставление ученого и предпринимателя неверно даже для советского периода, потому что руководитель института, подразделения или проекта в отсутствии институтов вел себя как предприниматель. Была разная капитализация его роли. В условиях Госплана и разных других учреждений нужно было придумывать способы пополнения оборотных средств, потому что с прибылью работать было невозможно. Оборотные средства очень часто приводили к тому, что появлялось прибыль, только она была нелегитимна. Появление института частной собственности сделало легитимным роль ученого и роль предпринимателя. Я считаю, что здесь нет большого противоречия. Почему? Если бы в нашей стране было руководство на другом уровне, то все понимали бы, что главная задача – не отдавать значительную часть прибыли на налоги, а давать возможность развивать собственное направление. Что ни возьми – технические, естественные, гуманитарные науки – опыт показывает, все дело в том, насколько изобретателен человек, какую сферу применения он может предложить. Возьмем биологию. Можно говорить о геноме человека в плане очень длинной, тяжелой и интересной работы. В то же время это имеет очень конкретные гражданские и моральные приложения. Что вы ни возьмете. Допустим, школа семиотики, с одной стороны, гуманитарная, а с другой – без семиотики невозможно развитие современных математических языков. У меня научный бэкграунд, я около 20 лет работал в Академии наук, в том числе в институте занимался академическими и прикладными разработками, участвовал в развитии первого советского шатла и т.д. Переход очень полезен, потому что любой ученый ищет закономерности в том, что изучает. А предпринимательство осложнено тем, что у нас очень нестабильное законодательство, и нужно проявлять креативность, смекалку, то есть находить выходы из тех тяжелых положений, в которые нас постоянно ставит руководство страны. Это само по себе тоже вполне сопоставимо с научным исследованием, потому что понять логику руководства довольно сложно.

Оксана Жиронкина: Мы вообще не отвлекаемся на политические темы.

Ирина Олимпиева: Мне хотелось бы отреагировать на все, что вы сказали, потому что если вы будете развивать мысль дальше, я уже потеряю, на что я хотела отреагировать. По поводу выборов финского и российского кейсов в качестве сопоставления – я объясняла, что и тот, и другой случай – это примеры так называемого западного пути развития инноваций, где значительная часть технопредпринимателей приходит в бизнес-сферу из науки. Это было интересно сравнить – именно поэтому были выбраны Финляндия и Россия. Если бы мы в нашем исследовании сравнивали технопредпринимателей из Тайваня и России, то это было бы не совсем корректно, потому что у тайваньских технопредпринимателей практически нет научного бэкграунда. Не о чем было бы разговаривать.

Оксана Жиронкина: Можно, я перебью и дополню. Евгений, вы не были на прошлом мероприятии, когда доклад делал Борис обо всем этом исследовании.

Ирина Олимпиева: Что касается непротиворечивого совмещения роли предпринимателя и ученого в рамках отдельного научного института, я хочу вам сказать следующее. Мы занимались изучением трансформации научных организаций в постсоветское время. И я очень хорошо представляю, что происходило в этих организациях, когда нужно было зарабатывать деньги, а именно то, что мы называем неформальной экономикой науки – когда вся структура институтов менялась, роль лабораторий и кафедр менялась – это другое, не то, о чем я пыталась рассказать. Выход из института полностью в предпринимательскую деятельность – это не зарабатывание денег будучи в институте за счет каких-то коммерческих проектов. Тем более, вы привели пример, что участвовали в разработке спутника – это наверняка был заказ государства. Это разные вещи. В наших исследованиях трансформации научных организаций в 1990-х годах мы обнаружили очень интересный феномен. Как изменялась структура организаций? Продолжали существовать отделы и лаборатории, которые формально находились в составе института, но фактически были экономически независимыми единицами.

Евгений Баки-Бородов: Это только во время перестройки.

Ирина Олимпиева: Там не было конфликта. И они не выходили из института, чтобы сохранить свою аффилиацию. Я вам хочу сказать, что сейчас есть свидетельство того, что эти тенденции сохраняются, когда в рамках научных институтов существуют абсолютно автономные организации, которые не уходят в бизнес, потому что им не выгодно или страшно. Это немножко разные вещи. Мы не об этом говорили в нашем исследовании. 

Евгений Баки-Бородов: Это вполне может сочетаться. Мне кажется, что сегодня человек, который занимается наукой, причем руководитель, – это миссия. Он понимает все сложности законодательства, экономической ситуации и т.д. Он знает только одно – перед высшими силами он должен отчитаться за результат своей жизни, поэтому он идет на жертву, каждый день рассчитывает риски и т.д. Это миссия. Конечно, есть люди, которые ленивы и не любопытны: я – только физик-теоретик и больше ничего не хочу. Замечательно. Они тоже нужны. Но гибридность является органичной для человека, который хочет быть любопытным, хочет освоить все то, что ему предлагает сегодняшнее общество, в тех обстоятельство, в которых это общество находится.

Ирина Антощук: Посмотрите, в каких терминах вы говорите о предпринимательской деятельности. Вы говорите об миссии, любопытстве, смекалке, освоении нового. Вы говорите, по сути, в терминах того самого этоса науки.

Ирина Олимпиева: Вы воспроизводите этос науки.

Оксана Жиронкина: Будьте осторожны, здесь много социологов и антропологов – они вас тут же на ходу исследуют.

Ирина Антощук: Смысл не в том, что это замечательно или нет, смысл в том, что мы имеем эти гибридные идентичности. Вопрос, каким образом это происходит, на каких основаниях, как человек переходит. Это естественно для человека, который все это в себе носит – совершенно органично. Мы все в той или иной степени гибриды.

Оксана Жиронкина: По-моему в речи Евгения я еще услышала ответ на ваш вопрос, Сергей. Для ученого любой процесс – это исследование, даже когда он делает бизнес, поэтому у вас получилось не так, как хотелось.

Анна Темкина (профессор, ЕУСПб): Ира, у меня такой вопрос. Есть традиция исследования идентичности, которая связана с социальными взаимодействиями. Мне кажется, она позволяет увидеть то, что я не услышала в твоем докладе. Это разные уровни коллективности, индивидуализма, принадлежности, в которых могут быть очень интересные вещи, потому что на поверхности лежит то, что российская культура – коллективистская, а финская – индивидуалистическая. В том, что ты говоришь, российские ученые идентифицируют себя как индивидуалисты. Творец – это индивид. При этом все социальные взаимодействия остаются как бы за рамками этого творчества. Мы знаем от многочисленных сторонников Латура, что лаборатория – это бесконечное бурление, взаимодействие и всякие практики. Ученому они не видны, но если они не рефлексируются, означает ли это, что их нет? Мы видим финского ученого-предпринимателя, который, вроде, отделяет себя от профессии, но при всем при этом он в этой профессии. Профессия – это что-то коллективное. Получается, что финны – гораздо большие коллективисты, чем россияне.

Ирина Олимпиева: У нас так и получилось.

Анна Темкина: Это очень интересно и контринтуитивно, но немножко неправдоподобно для тех, кто имеет опыт работы в финской и российской академии даже на поверхностном уровне. Есть еще один уровень, где строятся идентичности, – это уровень корпорации, причем не важно, эта корпорация – Академия наук с высоким престижем или это маленькая фирма, которая сделала так, что существует чувство принадлежности к этому. Это очень важные конструкты в идентичности, которые не звучали. Означает ли это, что это не важно, или в докладе это было, но я не слышала, или что-нибудь еще?

Ирина Олимпиева: Это очень интересный ракурс. И я думаю, что его обязательно надо рассматривать. Мы не рассматривали этот ракурс в этом контексте – идентичности. Разумеется, у нас были наблюдения относительно коллективности и индивидуализма финских и российских технопредпринимателей. Мы тоже пришли к этому контринтуитивному факту и обнаружили, что финны, оказывается, более коллективисты, чем российские предприниматели. В моем представлении, эти вещи надо очень сильно фильтровать сквозь призму малого и среднего бизнеса. Сам формат малого бизнеса очень много задает в коммуникациях, коллективности, то есть надо очень внимательно смотреть, что из себя представляют эти фирмы, а не соотносить просто по науке, к каким-то категориям или предположениям, как это происходит в науке или бизнесе вообще, смотреть через призму конкретных практик. Это очень интересная вещь. Действительно, есть различия, с кем они хотят контактировать, куда они себя вписывают, какие делают референции, но я этим пока не занималась.

Валерий Полукеев: По роду своей деятельности последние 20 лет я нахожусь посередине между наукой и предпринимательством. Самая большая проблема, с которой я сталкиваюсь в среде российского предпринимательства, – это партнерство. Для российских предпринимателей – это очень большой вызов. А когда я стакиваюсь с научными работниками, самая большая проблема – это обязательства. Мне кажется, то, о чем вы говорите, но просто не произнесли этого слова – «договор». Договор – это принятие на себя обязательства. Это то, что научные сотрудники очень не любят делать. Я хочу сказать еще по поводу отношения к тому, кто перешел оттуда – туда. Так получилось, что мою фирму знают практически все химики России. Я общаюсь с разными химиками и многих знаю. Когда люди узнают, что я представляю эту компанию, я ни от кого не слышал неуважения, а от кого-то – даже зависть: ух ты, как здорово. Такого, чтобы предатель – ни разу.

Ирина Олимпиева: Вам повезло.

Владимир Линов: По поводу состоявшегося диалога насчет коллективистского российского сознания. И по собственному опыту, и по всем прикладным исследованиям методов работы в коллективе всегда получается, что в России жуткие индивидуалисты. Это уже общее место. Так что иллюзия по поводу коллективизма – либо традиционной, либо советской культуры – это, по-моему, чистая иллюзия.

Марина Хаккарайнен: Я хотела поддержать Ирину в том, что очень важна институционализации. Вы говорите о директорах-предпринимателях и забываете – хочу напомнить, – что за ними стоит власть и государство. Например, я вдруг вспомнила, что я – финский исследователь и предприниматель российского происхождения. Гибридность у меня такая. Я – исследователь, я работаю в долгих финских проектах с разными университетами, но сейчас по финским законам я плачу налоги как предприниматель в сельском хозяйстве. Я скажу, что когда у меня есть исследовательское место в университете – это совсем другие властные отношения, чем когда мне нужно бегать по рынку и знать, что мне как индивидуальному предпринимателю надо платить налоги. И за мной никакие силы не стоят. Я хочу подчеркнуть отношения власти и отношения институционализации.

Евгений Баки-Бородов: Я говорил совсем о другом. Все элементы предпринимательства в советское время уже были, просто они были, по сути, нелегитимны. И здесь, и там вы зависите от государства. Другое дело, что государство может, например, управлять развитием науки, вводя определенные льготы, которые позволяют углублять, расширять и идти дальше.

Марина Хаккарайнен: Тут вы зависите от государства, а тут – от рынка.

Евгений Баки-Бородов: Государство – это тоже большой рынок.

Марина Хаккарайнен: Там есть разные практики.

Ирина Олимпиева: Я могу с вами согласиться – да, руководители институтов, крупных компаний и предприятий – предприниматели в том смысле, что им нужно формировать портфель заказов и как-то лавировать.

Евгений Баки-Бородов: Главное – это институты.

Ирина Олимпиева: Я с вами согласна, но не очень понимаю, как наша тема исследования…

Валерий Полукеев: Есть подсказка – мне кажется, то, о чем говорит Евгений – это уровень топ-менеджеров, а тот уровень, с которым вы работали, это люди, которые приходят со своей идеей в бизнес. Уже в советское время происходил такой процесс, что люди, которые были способны по своей личностной структуре на топ-менеджерство, перестали идти в науку. Последний такой человек – Гидаспов, то есть организатор, который способен организовать ученых и действовать от их имени. Но дела с наукой в советское время уже в 1970-е стали плохи, и топ-менеджеры, у которых хороших социальный нюх, перестали идти в науку. С 1970 года заметно, как уровень руководителей научных учреждений стал неуклонно падать – они стали превращаться в функционеров.

Ирина Олимпиева: Спасибо, очень интересно.

Евгений Баки-Бородов: Если у нас человек добивается успехов в конкретной области, то его начинают поднимать по социальному лифту в менеджеры. И он в силу огромной административной нагрузки постепенно теряет научную практику. Если мы возьмем Николая Николаевича Семенова, Льва Давидовича Ландау, Петра Леонидовича Капицу, Жореса Ивановича Алферова, то на определенном уровне их развития как ученых они были вытянуты в социально-политический лифт. Я знаю всех людей, которые сделали а325, и Жорес Иванович к этому не имеет отношение, хотя он – очень талантливый человек. Он стал директором Физтеха и все – ученый кончился.

Оксана Жиронкина: Я вас поддержу – здесь не научный термин, скорее, метафора, ассоциация с церковью, потому что, мне кажется, в науке и образовании в России менеджмента нет вообще. В качестве менеджеров возникают те люди, которые разделяют эту идеологию, «религию». И только они могут ими стать. Менеджеров как управленцев, организаторов туда даже не привлекают. В этом, может быть, проблема.

Анна Темкина: Ира, можно какой-нибудь один типичный путь для иллюстрации – был завотделением Академии наук, а стал – в фирме, в которой пять человек работает. Кто эти типичные предприниматели?

Борис Жихаревич: Промежуточное административное звено было у них или нет?

Анна Темкина: Такое ощущение, что было. Или мы это уже придумали? Какой типичный портрет?

Ирина Олимпиева: Поколенчески они разные.

Анна Темкина: Два типичных.

Ирина Олимпиева: У меня в голове очень яркий типичный пример – человек окончил Московский университет, попал в Томск, не помню, каким образом, работал в научном институте, Академии наук, занимался вопросами, я так понимаю, связанными с военным заказом. Затем, в конце 1980-х годов, когда пошла волна кооперативов, он ушел в кооператив, получив от своего завлаба все, что тот об этом думает. Потом он разорился, ушел торговать окорочками, на окорочках поднялся, потом снова организовал научную фирму, вспомнив свои научные идеи. В конце концов сейчас он является директором своей научной фирмы и образовал конгломерат фирм, которые собирает под свое крыло.

Анна Темкина: В бизнес он пришел без опыта управления в Академии наук?

Ирина Олимпиева: Без опыта управления в Академии. Заведующие лабораториями тоже есть. Завекафедрами не было. Заведующие лабораториями уходили в бизнес, перетаскивали некоторых представителей лабораторий в бизнес, за что получали и т.д. Этот управленческий уровень есть, но среди молодых – нет. Молодые, как правило, поколотятся-поколотятся у себя на кафедре, поработают в прикладных исследованиях, может быть, даже пойдут поработать в фирму, но это не очень типично – как правило, они сразу уходят. Ушел, сохранив все свои связи, постоянно оперирует к университету как к подушке безопасности, но тем не менее, имеет свою фирму и разрабатывает свой продукт.

Надежда Калашникова: У нас достаточно большая компания – один из самых больших операторов строительного рынка. В 1989 году мы пришли как ЛЭК, что расшифровывается как «Лаборатория экологического контроля», строительства вообще не было. Фирма организовывалась учеными, мотивированными пословицей: «Раз ты такой умный, почему ты такой бедный?» Они решили капитализировать свои знания и умения. У них это прекрасно получилось. Сначала я подумала, что, действительно, наши российские предприниматели, вышедшие из науки, стараются заниматься высокотехнологичным бизнесом. Говоря на бизнес-языке, это b2b – не ширпотреб. Это технари, военный комплекс и т.д. Пример нашей строительной компании полностью разрушает эту версию, теорию о том, что выходцы из науки занимаются именно высокотехнологичным бизнесом. Мы – классический пример b2c, это ширпотреб, мы строим жилье, причем и экономического сегмента, и бизнес-сегмента, и лакшери.

Ирина Олимпиева: Такой теории нет, что люди из науки идут в высокотехнологичный бизнес. Ни в коем случае.

Надежда Калашникова: Но это было бы логично.

Ирина Олимпиева: Мы хотели посмотреть, как происходит вбрасывание инноваций, новых технологий, развитие хайтек-бизнеса через коммерциализацию тех научных разработок, которые возникают в науке. С ними люди выходят в бизнес и начинают их развивать. Это не означает, что люди, имеющие научный бэкграунд и уходящие в бизнес, не могут организовать какой-то другой вид бизнеса.

Сергей Николаев: Извините, что перебиваю, но я вообще не понимаю, кто у нас в бизнесе не из науки? [смех в зале] Нет, серьезно. Я задумался и перебираю своих знакомых…

Валерий Полукеев: Абрамович.

Сергей Николаев: Может быть.

Евгений Баки-Бородов: Масса примеров не в крупном, в среднем и мелком бизнесе – огромное количество людей, многие из которых не могут составить грамотную фразу, но очень хорошо соображают, как организовать прибыльный бизнес. Я вспоминаю Льва Николаевича Гумилева и его исследование о «пассионарности». Он очень четко говорит, что в разное время у разных этносов это проявляется по-разному. Россия переживает, как известно, один кризис за другим. Российским гражданам особенно свойственно проявление пассионарности. Сочетание научного интереса и продвижения своих идей в деловом плане, использование собственной креативности – крупный предприниматель, очень крупная строительная фирма берут не математика и не физика, а человека, который креативен, способен создать идею, знает, как ее реализовать. Это важно, смекалка нужна. Совершенно плевать, он – доктор наук или нет. Мне важно, чтобы он мог что-то довести до результата.

Оксана Жиронкина: Антропологи и социологи продолжают фиксировать – я это вижу.

Ирина Олимпиева: Помимо этого, еще нужна «однорукость», умение принимать решения – помимо «пассионарности» и креативности.

Оксана Жиронкина: Коллеги, я предлагаю завершать. И – заключительное слово.

Ирина Олимпиева: Я благодарю вас за эту интереснейшую дискуссию. Еще раз убеждаюсь, насколько это правильна пословица: «Если хочешь что-то понять сам, попробуй объяснить это другому». Я сегодня так много поняла. Спасибо вам большое. Было очень приятно и интересно.

[аплодисменты]

похожие события

<< К списку всех мероприятий

© ZERO B2B Communication © 2008-09
© Смольный институт © 2008-09