Логин:
Пароль:
Регистрация · Восстановление пароля

26 февраля 2014

Александр Шепотило

Выступление на тему «Новейшие теории торговли и региональные торговые соглашения: выгоды и вызовы для российского бизнеса в контексте экономики ВТО» доктора экономики (Ph.D., Мэрилендский университет в Колледж-Парке, США), ведущего научного сотрудника Лаборатории теории рынков и пространственной экономики Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики» Александра Шепотило.

организаторы Фонд «Контекст» при поддержке Concept Group

Партнеры мероприятия: Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики» и  Международный центр социально-экономических исследований «Леонтьевский центр». Услуги хостинга и дата-центра для хранения контента предоставляет компания Oyster Telecom; сервис-партнеры мероприятия: Shishki DesignKIT Report. Видеосъемка и монтаж – Егор Шмонин; фото – Андрей Кульгун.

В мероприятии приняли участие: Надежда Калашникова, директор по развитию строительной компании «Л1»; Леонид Лимонов, доктор экономических наук, генеральный директор Международного центра социально-экономических исследований «Леонтьевский центр»; Владимир Линов, член Градостроительного совета при главном архитекторе Санкт-Петербурга, главный архитектор бюро «Студия-17», почетный архитектор России, доцент Санкт-Петербургского государственного архитектурно-строительного университета; Виталий Новиков, генеральный директор гостиницы «Морской вокзал» и ресторана «Гавань»; Нина Одинг, кандидат экономических наук, руководитель Исследовательского отдела Международного центра социально-экономических исследований «Леонтьевский центр»; Лев Савулькин, кандидат географических наук, старший научный сотрудник Исследовательского отдела Международного центра социально-экономических исследований «Леонтьевский центр» и другие.

видеозапись лекции

текст выступления

Александр Шепотило: Сегодня я постараюсь затронуть такую тему, как промышленная политика с точки зрения экономиста по международным проблемам.

Презентация

Для начала я хотел бы обсудить, в рамках каких модели работают экономисты, чтобы зафиксировать, почему существует международная торговля, в чем выгоды от международной кооперации. Традиционно, исторически сложилось, что существует три теории международной торговли [см. презентацию, слайд 1]. Если хронологическом порядке, то первая теория была выработана Рикардо в XIX веке, который выдвинул идею сравнительного преимущества, то есть торговля возникает, когда у стран есть различия в технологиях, и они взаимовыгодно торгуют на этой основе. После этого через сто лет возникла вторая теория, которая основана на идее о том, что страны различаются по наличию ресурсов, в том числе человеческих ресурсов, природных ресурсов – страны, которые отличаются по ресурсам, торгуют между собой. И последняя, третья теория мировой торговли – это теория впервые сформулирована внятно Кругманом. Эта теория развивалась еще с 1930-х годов, но он был первым, кто смог успешно ее воплотить в очень простой модели. Это одно из тех направлений экономики, которое развивалось на основе этой модели, это одна из самых успешных моделей в экономике. Она в последнее время дополняется, и я буду говорить, в каком направлении. Из последних достижений экономической науки – работа Марка Мелитца, в 2003 году он немножко обогатил модель Кругмана, включив в нее фирмы, потому что у Кругмана фирма присутствовала очень схематично.

В чем различие между первыми двумя теориями и теорией Кругмана – Мелитца? [слайд 2] Старые теории подчеркивают разницу между странами – есть разница между странами, и тогда возникает торговля; если мы сильно различаемся, значит, у нас возникает взаимовыгодный обмен. В случае Рикардо это происходит на основе разных технологий – считается, что одни страны лучше производят одни товары, другие страны – другие товары, и они обмениваются. Предсказанием этой теории является то, что торговля является однонаправленной. Например, если рассмотрим пример торговли между Португалией и Англией, то Португалия должна поставлять вино, а Англия должна поставлять текстиль, то есть разные отрасли и однонаправленная торговля. Теория, основанная на факторах производства (более поздняя теория Хекшера – Олина), которая подчеркивает разницу факторов производства и ресурсах. В ней возникает такой момент, что одна страна обладает богатыми человеческими ресурсами, например, Китай, другая страна, например, Соединенные Штаты, обладает капиталом. В этом случае страна с большей долей капитала торгует капиталоемкими товарами, а страна, обладающая большими человеческими ресурсами, торгует товарами, которые требуют больших человеческих ресурсов. Эта модель тоже предсказывает однонаправленность торговли. Не существует торговли внутри одного сектора. Она была популярна в 1970-е годы, когда развивающиеся и развитые страны еще не выработали консенсус по глобализации, который пришел в 1980-х годах. На основе этой модели предсказывалось, что в результате глобализации зарплаты рабочих в развитых и развивающихся странах будут выравниваться. В принципе этого не произошло. Чем плохи эти модели? Тем, что они не объясняют фактов, которые существуют в международной торговле.

Первый факт состоит в том, что, если мы рассмотрим, как на самом деле страны торгуют друг с другом, мы увидим, что в основном торговля идет внутри какой-то отрасли [слайд 3]. Допустим, автомобильная промышленность Франции и Германии торгует навстречу друг другу, в то время как ни модель Рикардо, ни модель Хекшера – Олина не может объяснить такой момент. Если посмотреть на данные, то во Франции доля торговли внутри одной отрасли 77%, в Германии, например, 72%, то есть торговля направлена навстречу друг другу. Европейские страны очень сильно этим характеризуются. Даже такая страна как Австралия, которая торгует ресурсами, 30% торговли – внутри одной отрасли.

Второй момент, который не может объяснить старая модель торговли, – это значительные торговые потоки между похожими странами, потому что она подчеркивает, что различия между странами двигают торговлю [слайд 4]. А если посмотреть на регион, кто с кем торгует, то можно заметить (в первую очередь я остановлюсь на Европе), что основные торговые потоки Европы заключены в самой Европе. Такие страны, как Бельгия и Голландия, либо Германия и Франция торгуют внутри Европы гораздо больше, чем с остальным миром. Модель Рикардо и модель Хекшера – Олина предсказывают с точностью до наоборот, что европейские страны, похожие друг на друга по многим параметрам, должны торговать между собой гораздо меньше, чем с такими странами, как Китай или Россия, которые обладают либо природными ресурсами, либо человеческими ресурсами.

В связи с тем, что старые теории не могли объяснить такие факты, которые ведет международная торговля, Кругман выдвинул третью теорию торговли, которая основывается на трех китах [слайд 5]. В первую очередь он сказал очень банальную вещь, что люди ценят разнообразие [слайд 6]. Если мы рассматривает какую-то отрасль, то во многих сферах потребления люди предпочитают иметь выбор товара – это могут быть продукты питания, или электроника, или даже автомобили. На рынке таких товаров существует место для многих фирм, которые производят схожие товары, но чем-то отличаются. И в этом смысле тот факт, что, допустим, Германия и Франция торгуют автомобилями, объясняется тем, что некоторые потребители предпочитают Mercedes, а некоторые – Peugeot или Renault. Это первый момент. Это не такая уж новая идея, но формализовать ее было довольно-таки сложно. Кругман потому и получил Нобелевскую премию, что смог в простой модели все это выразить.

Второй момент – с точки зрения технологии, есть такая старая идея, и она подтверждается на эконометрических данных, что с ростом масштабов производства, затраты на единицу товара падают. Фирмы, которые имеют доступ к рынкам, развивая свои производственные возможности, производят продукцию по себестоимости все ниже и ниже. Но экспорт влечет торговые издержки. Для того чтобы экспортировать нужно преодолевать барьеры, связанные с локализацией товара, то есть перевести документацию на иностранный язык, нужно также соответствовать требованиям по лицензированию, плюс, доставка товара тоже влечет издержки. Эффект глобального масштаба сдерживается фактором, что существуют торговые издержки.

Третий момент, на котором основана теория Кругмана, – это то, что структура рынка описывается оксюмороном «монополистическая конкуренция». С одной стороны, это монополия, и каждая фирма производит уникальный товар. Но с другой стороны, этот уникальный товар не настолько отличен от других товаров, чтобы фирму можно было считать монополистом. С этой точки зрения, такие рынки, как рынок мобильных телефонов, либо автомобильная промышленность, могут быть хорошо описаны такой моделью. Многие рынки попадают под это определение. Чем эта модель отличается от старых моделей торговли? Предпочтениями потребителей – фактором, на который сложно влиять с помощью торгово-промышленной политики, то есть тем, как потребители ценят разнообразие в предложении товаров. В тех отраслях, где любовь к разнообразию больше, мы будем наблюдать много различных фирм, и доля фирмы на рынке будет мала, а в других отраслях будет наоборот. Если рассмотреть какие-то ресурсные отрасли – рынок нефти или рынок металлов – там товар более унифицирован и там концентрация будет выше. То есть, первый фактор – это предпочтения.

Второй фактор связан с технологиями. В тех отраслях, где отдача от масштаба более выражена (то есть мотив расширяться для фирмы сильнее), фирма, расширяясь, снижает издержки на производство товара. Если это сочетается с низкими транспортными издержками, то есть если доставить в любую точку мира товар просто, то такие отрасли будут концентрироваться в очень небольших экономических регионах. Этот мотив – со снижением торговых издержек мы будем наблюдать концентрацию промышленности, агломерационные процессы – основан на модели Кругмана, и сильно акцентирован в работах Жака-Франсуа Тисса, который работает над проблемами новой экономической географии. Предсказание такой модели заключается в том, что если мир рассмотреть как ядро и периферию, то с ростом глобализации, со снижением торговых издержек, разница между ядром и периферией будет нарастать. Это очень важно в торговой политике – это нужно принимать во внимание.

Предсказания модели соответствуют тому, что мы видим на практике [слайд 7]. Во-первых, схожие странами торгуют между собой больше, при этом торговля происходит внутри отрасли. Что важно для региональной торговой политики – то, что крупные страны и крупные торговые блоки имеют преимущества в производстве товаров, в которых люди ценят разнообразие. Это высокотехнологичные производства – в них крупные торговые страны, крупные торговые блоки имеют преимущество. С точки зрения страны и торгового блока, имеет смысл расширяться – чем крупнее блок, тем выше преимущество перед людьми и перед конкурентами.

Кратко я хотел бы остановиться также на том, что сейчас происходит в экономической теории [слайд 9]. Все больше и больше экономистов работают с очень подробными данными. Самый яркий пример в этом смысле – это работа американских экономистов, которые работают на данных фирмам Бразилии, причем у них есть еще данные по всем официально зарегистрированным работникам, а это семь миллионов человек. Имея эти детальные данные, они разрабатывают модели, где сочетаются международная торговля, рынок труда. На основе этих моделей они могут изучать вопросы, связанные с торговлей, неравенством, реформами на рынке труда. Наука идет все больше и больше идет в сторону микроданных.

В этой связи самое последнее слово, которое было сказано с точки зрения международной торговли, – это модель Мелитца [слайд 10]. Я немножко остановлюсь на ней, потому что это мостик между теорией международной торговли и фирмами, о котором я буду говорить позже. Всегда было понятно, что внутри отрасли существуют разные фирмы, причем уживаются как крупные, так и мелкие компании. Экономическая теория не могла объяснить этот факт в том смысле, что старые модели были основаны на совершенной конкуренции. При совершенной конкуренции только самые эффективные компании выживают, а более мелкие, менее производительные не могут существовать на рынке. В модели монополистической конкуренции могут быть компании разного размера, которые производят больше или меньше товара, имеют разные уровни производительности. В этой же модели предсказывается, что экспортоориентированнные компании более крупные, более производительные. Этот момент эмпирически доказан на основе данных во всех странах, где проводились исследования (по американским и французским предприятиям) – экспортоориентированные компании в среднем в два раза крупнее, чем компании, которые ориентированы на местный рынок. Также они платят более высокие зарплаты, они более производительны, у них, выше выручка и т.д. В науке существует дискуссия на тему, является ли это процессом обучения за счет выхода на экспортные рынки либо обратным процессом, то есть, если фирма более производительна, она выходит на экспортные рынки.

Почему важно не только для микроэкономической теории, но и с точки зрения макроэкономики? Если бы все фирмы вели себя одинаково время бизнес-цикла: например, идет спад в экономике, и все фирмы снижают выпуск и увольняют рабочих, или идет экспансия в бизнес-цикле, и все фирмы набирают рабочих, увеличивают выпуск. На самом деле в любой момент времени всегда существует компания, которая расширяется, и которая падает – и во время экспансии, и во время спада. Именно эти компании очень динамично реагируют на различные шоки в экономике, в том числе на рецессии и бумы в экономике. Если мы игнорируем факт, что все фирмы разные и по-разному реагируют на такие воздействия, то мы теряем очень важный элемент динамики и, соответственно, не можем предсказывать поведение экономики, в частности мы можем предсказать, как они будут влиять на либерализацию торговли.

Что предсказывает эта модель с точки зрения эффекта снижения торговых барьеров для фирм? [слайд 11] Модель Мелитца, в которой существуют разные фирмы, говорит о том, что снижение торговых барьеров, например, путем вступления страны в ВТО, приводит к закрытию большого количества низкопродуктивных фирм. Это плохо для компаний, которые неконкурентоспособны. При этом либерализация способствует выходу на экспортные рынки предприятий среднего звена, то есть тех, которые не самые производительные, но и не самые низкопроизводительные. Но больше всех от такой политики выигрывают крупные компании за счет того, что мелкие компании закрываются, и происходит перераспределение ресурсов из мелких компаний в крупные. Крупные компании растут быстрее и показывают гораздо более сильную динамику по выпуску, по экспорту, по производительности. Они захватывают большую долю рынка. Важно заметить, что не все отдают себе отчет в том, что снижение торговых барьеров может оказать влияние на рынок с разных точек зрения, в том числе с точки зрения увеличения предложения ассортимента промежуточных товаров. Когда у нас происходит либерализация, это не только большая конкуренция на рынке готовой продукции, это и большее предложение разнообразных товаров для производства. Снижение торгового барьера сильно влияет на производительности в смежных отраслях. Также с этой точки зрения очень важно иметь хороший сектор услуг. Экономика, в которой существует сильный конкурентоспособный сектор услуг, ведет к увеличению производительности труда. На этом графике модель Мелитца [слайд 12]: по горизонтальной оси – производительность предприятия. Если мы представим себе предприятия, проранжированные от самых низкопроизводительных до самых высокопроизводительных, то для того чтобы производить на рынке, нужно иметь определенный уровень производительности. Если компания находится ниже этого уровня, она уходит с рынка, она не конкурентоспособна.

Если мы рассмотрим две ситуации: закрытую экономику и экономику, в которой есть торговля, то на этом графике нарисованы продажи и прибыль компаний. Если мы рассмотрим закрытую экономику, то с увеличением производительности, компания продает больше товаров и ее прибыльность растет, начиная с какого-то момента. Если мы рассмотрим страну и разрешим этой стране торговлю – допустим, существуют две одинаковые страны, и они начинают торговать друг с другом. Происходит несколько эффектов, причем они будут влиять на разные фирмы совершенно по-разному. Первое – некоторые компании уходят с рынка, происходит отсечение компаний, которые неконкурентноспособны, на экспорте эффект увеличивается, то есть конкуренция более жесткая. Появляется возможность торговать, и, соответственно, точка отсечения, которая здесь нарисована, – это тот предел, после которого компания выходит на экспортные рынки. Для таких компаний ситуация в закрытой экономике и в экономике с торговлей разительно отличается. Если компания выходит на экспортные рынки, ее продажи выше, чем в закрытой экономике. Ниже этой точки отсечения продажи компаний в открытой экономике меньше, чем в закрытой. Это водораздел между теми компаниями, которые увеличивают продажи при открытии, либерализации торговли, и теми, кто снижает. С точки зрения прибыли, тоже есть компании, которые выигрывают от либерализации торговли, – это все компании, которые находятся слева от точки пересечения. Две кривые по прибыли: в закрытой экономике и в открытой. Дело в том, что все компании между собой конкурируют за трудовые ресурсы. В экономике существует какое-то количество людей, но только более конкурентоспособные компании могут привлекать рабочую силу. При либерализации происходит усиление этой конкуренции – компании, которые менее прибыльные, менее конкурентоспособные, не могут содержать такое же количество рабочих, как до либерализации. Они просто теряют рабочих, которые переходят в экспортоориентированные предприятия, то есть это просто перераспределение людей на рынке и, соответственно, перераспределение доли рынка между компаниями.

Теперь я хочу остановиться на региональных торговых соглашениях и международной торговле [слайд 13]. Если основываться на модели Кругмана и Мелитца, то при прочих равных условиях более крупные торговый блок привлекает больше компаний. Если мы посчитаем количество компаний в какой-то отрасли, то более крупная страна или союз стран привлекает больше фирм. Также он создает более привлекательные условия для формирования производственных цепочек и увеличивает благосостояние потребителей. Это предсказания модели. В то же время торговые соглашения искажают торговые потоки. В мире, где существует ВТО, идея об одновременном снижении тарифов между всеми странами и существующие региональные соглашения не вполне вписываются в эту картину. С точки зрения first based, наиболее идеальным состоянием мировой экономики было бы такое, где все тарифы между странами обнуляются. Если тарифы не обнуляются, и две страны между собой договариваются об обнулении тарифов, это создает искажение в том смысле, что компании, которые торгуют в этих двух странах, получают какое-то преимущество по отношению ко всем остальным, и в этом смысле создается так называемая неэффективная производственная цепочка. При этом может случиться ситуация, при которой эффективные производственные цепочки прерываются. Если мы рассмотрим ситуацию с двумя торговыми блоками, которые примерно равны между собой, то даже небольшое изменение может вызвать скачкообразное изменение в равновесии – так называемый «эффект домино». И здесь, как пример, показательна история Европейского Cоюза и European Free Trade Association. В 1960-е годы было два европейских торговых союза, которые конкурировали между собой, – это Европейский Союз, где движущей силой была Германия и Франция, и European Free Trade Association, в которую входили Великобритания, скандинавские страны и Португалия. И в какой-то момент, когда Великобритания решила выйти из European Free Trade Association, произошло резкое изменение равновесия в том смысле, что Европейский Союз стал развиваться быстрее и притягивать к себе все больше и больше стран, а EFTA не смогла конкурировать с Европейским Союзом, и в настоящее время это очень маленькое торговое соглашение. Надо иметь ввиду, что равновесие между торговыми блоками довольно шаткое и может быстро меняться.

Теперь я хотел бы перейти к практике торговой политики на основе той теории, которую я представил [слайды 14-15], чтобы обсудить некоторые моменты, связанные с российской экономикой и с практикой торговых соглашений. В первую очередь я хотел бы поговорить о тех обязательствах, которые Россия, вступив в ВТО, имеет с точки зрения либерализации торговли товарами и услугами. По договору между Россией и ВТО, связанный тариф по режиму наибольшего благоприятствования будет снижаться до 8,6%. При этом произойдет снижение применяемых ввозных тарифов с 11% до 7,9% в 2020 году, потому что будет переходный период с 2012 года (2012 год уже в прошлом, но когда проводилось исследование переходный период начинался с 2012 года) до 2020 года, в котором применяемый тариф будет 7,9%. При этом снижение будет более сильным для товаров, которые импортируются в большей степени, и будет достигнута большая унификация тарифов. Если мы рассмотрим торговую политику РФ по группам товаров, внутри узких товарных групп существуют разные тарифы. Могут быть и нулевые тарифы на ввоз, и 20%, и даже 50%. С точки зрения применения Таможенного кодекса, это создает проблемы, когда некоторые товары могут классифицироваться и как товары, попадающие и под нулевую ставку, и под 5%, и под 20%. Это создает дополнительную работу и коррупцию. Существуют и такие страны, как Чили, например, которая еще в 1970-е годы применила единую таможенную ставку в 10% – на все товары, поступающие в Чили, была введена одна тарифная ставка. Эта унификация позволяет упростить работу таможни, но и не позволяет проводить торговую политику по урегулированию импорта. Также если мы сравним эти обязательства с обязательствами других стран, то они не такие жесткие, как ко многим странам бывшего Советского Союза и развивающихся стран.

Здесь я привожу данные из нашей совместной работы с Тарром [слайд 16], где мы считали все эти обязательства. Если мы рассмотрим график обязательств РФ, то будет плавное снижение применяемого тарифа с 11% до 8%. К 2016 году снижение будет практически полным. После 2016 года будут еще небольшие изменения, но они незначительны. Если мы взвешиваем по импорту, то эти цифры меньше, что означает – к более торгуемым товарам будут применяться более низкие тарифные ставки (среднее значение по взвешенному ниже, чем по простому среднему). Что еще интересно? России удалось договориться о связанных тарифах, то есть тех тарифах, которые определяют планку. Связанный тариф означает, что тариф не может быть выше, чем связанный. На самом деле применяемые тарифы, которые существуют в Таможенном союзе, ниже, чем связанные. То есть, существует большая группа товаров, по которым Россия может ужесточать торговую политику. Если, допустим, в 2014 году применяемый тариф 9,2, то связанный на 1% больше, то есть существует большая группа товаров, где-то 1500 наименований, в которых Россия может поднять тарифную планку.

Если рассмотреть по отраслям, то сильно разнится защита российских отраслей [слайд 17]. В электроэнергетике не существует никаких ввозных тарифов; в лесной промышленности было 14% в среднем, а будет снижаться до 8%; в пищевой промышленности – снижение с 17% до 14%. Если сравним, на каких условиях другие страны вступали в ВТО, то Россия стоит ближе к серединочке, ближе к верхней части этой таблицы [слайд 18]. Это по странам со средним уровнем дохода. Наименее развитые страны имеют гораздо более жесткие торговые ограничения. Из бывших стран Советского Союза только Латвия вступила со связанным тарифом выше, чем Россия. Также будет либерализован сектор услуг [слайд 19], и это очень важно, потому что, как показывают исследования, это сильно влияет на производительность предприятия.

Если мы перейдем к обсуждению, как это повлияет на промышленность, на компании в России, то существует два подхода. Задолго до вступления России в ВТО были проведены исследования на тему, кто выиграет, кто проиграет от вступления России в ВТО, какие секторы будут развиваться, какие секторы будут снижать выпуск. Все эти модели были основаны на модели общего равновесия. Совместно с Дэвидом Тарром и Томасом Резерфордом мы еще в 2004 году делали исследование для российского правительства на тему, как это повлияет на благосостояние граждан, и в чем будут преимущества. Здесь приводятся результаты модели общего равновесия, в таблице указаны цифры, которые характеризуют повышение либо понижение благосостояния с точки зрения потребления, роста валового национального продукта, бюджета, торговли, а также зарплат неквалифицированных и квалифицированных рабочих, капитала [слайды 20-21]. В базовом сценарии (первая колонка) предсказывалось, что благосостояние увеличится на 7,3% с точки зрения потребления, то есть потребление увеличится на 7%. С точки зрения ВВП увеличение будет чуть ниже – это 3%. Но в принципе везде будет рост. Единственный минус – это доходы от тарифов из-за того, что тарифы будут снижаться. Но если рассмотреть, чем объясняются эти эффекты, то часть таблицы – со второй по седьмую колонки – объясняет разбивку эффектов. Первый момент – улучшение доступа к внешним рынкам, потому что, если страна вступает в ВТО, то другие члены ВТО должны применять к этой стране режим наибольшего благоприятствования. Но этот эффект мал, потому что Россия давно уже имеет договоры со всеми странами практически о режиме наибольшего благоприятствования. 

Вступление в ВТО дает доступ к инструментарию антидемпинговых расследований и также расследований против поддержки конкурентных отраслей в других странах. Тарифная реформа, то есть снижение тарифов увеличивает благосостояние на 1,3% за счет снижения цены на импортные товары. Существуют отрасли, в которых будет снижаться тариф, и, соответственно, модель предсказывает увеличение потребления и снижение цены. Это все не очень большие величины по сравнению с 7%. Модель говорит о том, что основные выгоды от вступления в ВТО заключаются в улучшении работы сектора услуг. Во время переговоров были большие дискуссии по поводу допуска иностранных банков на российский рынок, по поводу страховых компаний и прямых иностранных инвестиций. За счет расширения рынка услуг модель предсказывает, что благосостояние увеличится на 5%. Основной момент – это именно либерализация в секторе услуг.

Нина Одинг: Только этого не случилось.

Александр Шепотило: Не случилось? Я пропустил этот слайд [слайд 19]. В принципе, если рассмотреть сектор услуг, то Россия добилась уступок от Европейского Союза и США, которые требовали доступ иностранных банков, возможность открытия филиалов этих иностранных банков, сохранилась квота не более 50% иностранного участия в капитале российских банков.

Лев Савулькин: Александр, а по трубопроводам?

Александр Шепотило: Россия не связана никакими обязательствами по трубопроводам.

Если рассмотреть модель общего равновесия в региональном разрезе (это продолжение нашей работы с Резефордом и Тарром в 2010 году [слайд 22]), то была разработана региональная модель российской экономики и были представлены выгоды от вступления в ВТО для разных регионов. Петербург получает наибольшую выгоду – это объясняется тем, что основные выгоды были предсказаны за счет прямых иностранных инвестиций в сектор услуг. Петербург имеет большую долю прямых иностранных инвестиций по сравнению с другими регионами. Предполагалось, что каждый регион будет увеличивать иностранные инвестиции, но те регионы, где они больше присутствуют, выиграют больше. Соответственно, эффекты различаются за счет того, что в Санкт-Петербурге и Северо-Западном регионе доля иностранных компаний уже выше.

Также Н.Турдыевой из ЦЭФИР была произведена оценка по разным отраслям [слайд 23]. Я не могу комментировать – я просто для примера привел возможности этой модели с точки зрения предсказания для разных отраслей. Строительство выигрывает больше всего, а кто-то проиграет: производство изделий из кожи, текстильное производство, обработка древесины.

Леонид Лимонов: Соответственно, по регионам тоже пропорционально специализации?

Александр Шепотило: Естественно, те регионы, в которых доля строительства выше, будут выигрывать больше.

Леонид Лимонов: А кожа меньше?

Александр Шепотило: Да. Теперь – насчет эконометрического анализа [слайды 24-25]. Модели общего равновесия предсказывают, что будет на основе модели. Эконометрический анализ постфактум говорит о том, что произошло. Здесь мы не можем сказать, что будет в России, потому что мы еще не начали изучать этот вопрос. Можем просмотреть другие страны.

На картинке промышленное предприятие нарисовано в серединочке. Есть какая-то фирма, есть показатель ее продуктивности, производительности. Она использует промежуточные товары, что-то с ними делает, собирает их как-то и на выпуске получает продукцию. Здесь приведен пример компрессора для холодильника и холодильник. Промежуточные товары могут поставляться как отечественными производителями, так и иностранными компаниями. Отечественные производители имеют преимущество, потому что существуют ввозные тарифы, соответственно, если тарифы высоки, то импортные компоненты будут дорогими, и компания будет использовать отечественные товары для производства. Также существует конкуренция на рынке конечной продукции – существуют иностранные конкуренты, которые тоже производят холодильники. Если подходить к вопросу, что произойдет при снижении ввозных тарифов на предприятии, то первый эффект – это усиление конкуренции. Если на рынке холодильников снижается ввозной тариф, то иностранные компании могут больше конкурировать с отечественной продукцией. Компания может получить доступ к качественным иностранным компонентам и за счет этого улучшить показатели производительности. Ожидаются эффекты, с одной стороны, негативные от более сильной конкуренции, с другой стороны, может быть позитивный эффект от лучших промежуточных товаров. И эмпирически было показано, что если мы рассмотрим фирмы в какой-то отрасли, то снижение ввозных тарифов позитивно сказывается на производительности. Надо иметь в виду, конечно, что какие-то компании уходят с рынка – существует группа компаний, которые уходят с рынка и для них это плохо, но те компании, которые выживают, становятся более конкурентоспособными [слайд 26]. Например, Нина Павник была первой, кто стал изучать влияние либерализации торговли на производительность. Она рассмотрела пример Чили. Чили, я уже говорил, в 1974 году применили единый тариф в 10% на все ввозимые товары, а до этого у них были тарифы и 100%, и 50%, то есть это было существенное снижение ввозных тарифов. И она, измерив производительность, показала, что это увеличивает продуктивность на 10% в среднем по всем предприятиям, которые она изучала. Также более детальные эффекты изучены Амити и Кенинкс в 2007 году. Они рассматривали Индонезию в 1991-2001 годах – либерализация была с 21% до 8,4%. И они рассмотрели два эффекта: эффект от ввозных тарифов на компоненты и эффект от конкуренции от иностранных производителей. Их результат говорит о том, что снижение тарифа на 10 процентных пунктов, то есть с 21 до 11, увеличивает производительность на 12%. И при этом они оценили и этот эффект – он тоже оказался положительным. Это неожиданный эффект, но увеличение конкуренции положительно сказалось на работе предприятий в Индонезии. Приводятся разные теории, в том числе и то, что компании мобилизуют ресурсы и начинают работать лучше. Но эффект от лучших компонентов в два раза больше.

Леонид Лимонов: Это очищено от влияния других факторов?

Александр Шепотило: Да, учитывались все остальные при прочих равных условиях – компания, которая использует более качественные компоненты, может увеличить производительность. Для сектора услуг, который в России не так сильно либерализован, есть результаты по Чехии и по Украине. По Чехии изучали Арнольд, Яворчик и Мату (есть статья на эту тему, где они изучали вступление Чехии в ВТО) и показали, что либерализация сектора услуг увеличила производительность на 7-8%. Мы с Вахитовым делали это для фирм Украины и тоже нашли схожий эффект. Механизм заключается в том, что более разнообразный и конкурентный рынок услуг позволяет компании сконцентрироваться на ее основной функции, производить товары и использовать внешних провайдеров услуг. При этом они выигрывают в производительности.

Можно взять какие-то анекдотические примеры – я выбрал два примера. Первый из них – это холодильники из Мексики [слайд 27], потому что я уже про холодильники только что говорил. До подписания североамериканского соглашения по свободной торговле, в которое входит Канада, США и Мексика, мексиканское правительство и производители сильно боялись, что это приведет к катастрофическим последствиям для большого сектора мексиканских компаний – таких, как бытовая техника. Было опасение, что крупные американские компании захватят весь рынок, и вследствие этого мексиканские компании закроются. Но если мы рассмотрим, что произошло, то такие мексиканские компании, как Maby после того, как договор был подписан, получили доступ к качественным компонентам в производстве холодильников. В частности их слабой стороной были компрессоры – компрессоры мексиканского производства были ненадежны и быстро ломались. Они заключили договор с General Electric и получили качественные американские компоненты, после чего очень сильно расширили производство и вышли на американский рынок. Сейчас каждый пятый холодильник, проданный в США, производится в Мексике. Это пример того, как компания выигрывает от либерализации сектора товаров.

Современные тенденции в глобальной экономике ведут к тому, что компании решают аутсорсить часть производственных цепочек в других странах [слайд 28]. Многие крупные компании создают глобальные цепочки производства. Я хочу привести пример компании Apple [слайды 29-30]. Я рассмотрел, как происходит производство iPhone с точки зрения компонентов, какова разбивка доходов на один iPhone по компонентам и по другим составляющим. Может быть два типа стратегии: компания может производить все компоненты внутри себя либо покупать компоненты у других компаний. С точки зрения производства iPhone, копания Apple выбрала второй путь, то есть закупает компоненты у других компаний, в том числе у основного конкурента – Samsung. Допустим, процессоры она закупает у Samsung, камеру у других компаний, дисплей – у LG и т.д. Если мы рассмотрим компоненты, то существует два десятка компаний, которые поставляют их для iPhone. Если посмотреть разбивку как доход на один iPhone (это розничная цена iPhone – может быть, это устаревшие данные, но они могут быть показательны по пропорциям), то материалы на производство iPhone, которые закупаются, – это порядка $200. Сборка одного iPhone составляет порядка $7,5, расходы на НИОКР – порядка $17 и т.д. После этого остается $200 прибыли до налогообложения. Выбрав такую стратегию, компания Apple получает $270 с одного iPhone до налогообложения. Это показательная стратегия, которую многие компании выбирают. Если мы рассмотрим географически, как это все выглядит, то производство iPhone растянулось на три континента – это и Северная Америка, и Европа, и Юго-Восточная Азия. При этом происходит движение экспорта компонентов из одной страны в другую и в Китай. Интересно, что китайский рабочий получает порядка $6,5 за сборку, при этом, когда мы смотрим на статистику торговли Китая, то экспорт Китая с одного iPhone равняется $629. Но добавленная стоимость очень мала, и именно Китай характеризуется тем, что у него очень большой разрыв между количеством экспорта и тем, что называется добавочной стоимостью.

Леонид Лимонов: Получается 1%.

Александр Шепотило: В этом случае, да. Для обсуждения, с точки зрения того, с чем я выступал, я хотел бы рассмотреть выгоды и проблемы для расширения Таможенного союза России, Белоруссии и Казахстана [слайды 31-32]. С одной стороны, создание Таможенного союза – это позитивный шаг в том смысле, что снижение торговых барьеров позитивно влияет на торговлю и благосостояние. Более крупные рынки позволяют компаниям увеличивать выпуск, снижать издержки на единицу произведенного товара. Также выгоды могут быть от унификации законодательства, то есть существует большая база документации, которая унифицирует фитосанитарные нормы, технические регламенты и т.п. Тот факт, что не существует таможенных барьеров между тремя странами Таможенного союза, – тоже положительный факт, что способствует увеличению торговли. Но, с другой стороны, если рассмотрим проблемы, тут я вижу несколько моментов, которые я бы хотел обсудить [слайд 33]. Если мы рассмотрим Таможенный союз и Юго-Восточную Азию, то Россия разбита на две части, каждая из которых имеет более естественных торговых партнеров, которые расположены либо в Евросоюзе, как Северо-Запад и центр России, либо в Юго-Восточной Азии. Евросоюз как более крупное объединение имеет преимущество по отношению к Таможенному союзу в плане привлекательности для привлечения фирм, образования торговых цепочек. Для Дальнего Востока точка привлечения – это Юго-Восточная Азия. Существует противоречие между единой политикой Таможенного союза и тем, что разным регионам неплохо было бы иметь разную торговую политику. Также существует проблема по расширению Таможенного союза, потому что условия вступления довольно жесткие, то есть страна должна полностью принять торговую политику Таможенного союза, чтобы вступить в него. И это создает проблемы. Для Украины проблема была в первую очередь в том, что по обязательствам перед ВТО Украина не могла принять таможенные правила РФ, потому что средний ввозной тариф на Украине 5%, а в России сейчас – 10%.

Казахстан только вступает, они еще только в процессе – с Казахстаном, который еще не вступил, они могут еще договориться, а для Украины, которая уже имеет обязательства, они не могут быть пересмотрены – в мировой практике такого случая еще не было. Если бы Украина вступила в Таможенный союз, то должна была бы повысить тарифы по большой позиции товаров, и в мировой практике случая такого еще не было. Никто не знает, как бы другие страны реагировали на нарушения обязательств. Странам ВТО проблематично вступать в Таможенный союз из-за того, что они должны менять свою торговую политику полностью, потому что они уже в ВТО. Имея в виду эти два фактора, я думаю, что имеет смысл рассматривать интеграцию, более тесное сотрудничество с Евросоюзом, допустим, для Северо-Западного и Центрального регионов России. Для того чтобы расширять членство Таможенного союза, нужно вводить более мягкие условия для приема – такие, как ассоциативное членство или договоры о свободной торговле.

Если мы рассмотрим Европу и страны, которые с ними сотрудничают, то это – есть такой термин – «тарелка со спагетти» [слайд 34]. Это переплетение разных договоренностей стран в разной конфигурации. Если мы рассмотрим ключевых игроков, это Еврозона – те страны, которые имеют общую таможенную политику и общую монетарную политику, у них введен евро – это самый узкий круг стран. Потом идет Европейский союз, который включает страны, имеющие собственную валюту; потом – Шенгенская зона, которая имеет общую политику по миграции и европейское экономическое пространство. Европейское экономическое пространство – это страны, которые имеют договор о свободной торговле с Евросоюзом. Если мы посмотрим на Таможенный союз, то он расположен на периферии этой всей чашки, то есть Россия – это член Совета Европы, но не состоит ни в таможенном союзе с Европой, ни даже в европейском экономическом пространстве. Мне кажется, имеет смысл вести переговоры о вступлении в европейское экономическое пространство и в договор о зоне свободной торговли. Не обязательно вступать в Евросоюз и принимать евро, чтобы торговать на более выгодных условиях с Евросоюзом. Есть пример таких стран, как Норвегия, Швейцария.

И поэтому с точки зрения вопросов для дискуссии мне представляется интересным следующие [слайд 35]: каковы основные трудности для выхода на экспортные рынки для компаний; в чем возможности и препятствия для российских компаний принять бизнес-модель Apple, которую я продемонстрировал? То есть, это фокусировка на разработке дизайна продукции, аутсорсинг производства в страны Юго-Восточной Азии либо совместные предприятия с европейскими компаниями. Мне кажется, стратегия для дальнейшего развития – это смягчение торговой политики в направлении Еврозоны и, может быть, Юго-Восточной Азии. Но я буду рад услышать другие мнения.

[аплодисменты]

видеозапись дискуссии

дискуссия

Лев Савулькин: Вы рассматривали использование нетарифных методов регулирования? Насколько они могут повлиять? При низких тарифах, например, очень активная политика нетарифного регулирования и одновременно политика валютного курса.

Леонид Лимонов: И Роспотребнадзор...

Александр Шепотило: По Роспотребнадзору я не могу сказать – мы только начинаем. Мы планируем изучать российские компании и сейчас ведем работу по созданию базы данных российских предприятий. Но пока я могу сказать про украинские. У нас есть база данных по украинским предприятиям, и мы начали изучать вопрос по нетарифным барьерам. Это очень сложный вопрос в том смысле, что измерять нетарифные барьеры очень сложно. И отчет ВТО по торговой политике за 2012 год как раз был посвящен нетарифному регулированию – это очень обширная тема. В первом приближении мы посмотрели на эффекты, на фирмы – там есть большой ресурс для либерализации торговли, для роста, но это сложно померить, сложно посчитать... На бумаге может быть одно, а как применяется, трудно сказать. Я уверен, что это могло бы послужить большим толчком к развитию.

Лев Савулькин: В дополнение – доступ к транспортной инфраструктуре.

Александр Шепотило: Да, я согласен. С точки зрения единой валюты, это очень сложный вопрос. На примере Евросоюза можно сказать, что это может быть большой выгодой – в период 1990-х годов единая валюта послужила толчком для более тесной торговой интеграции Евросоюза. Но последние годы Евросоюз расплачивался за то, что у них есть единая валюта, то есть тут есть как выгоды, так и негативные моменты. Вопрос заключается в том, является ли эта торговая зона оптимальной с точки зрения монетарной политики. Допустим, в Европе сейчас у Германии и Греции совершенно противоположные интересы по проведению монетарной политики. Я думаю, что есть смысл иметь свою национальную валюту, потому что Европейский союз – это тоже таможенный союз. У них нет гибкости ни по торговой политике для отдельных стран, ни по монетарной политике, а бюджетная политика у них разбалансирована, и нет единого центра.

Лев Савулькин: Я имел в виду не единую валюту, а нетарифное регулирование.

Александр Шепотило: Да, с точки зрения манипулирования курсом, это может быть очень успешная политика. Китай это демонстрировал на протяжении последних 20 лет. Даже по курсу рубля к доллару для меня было большой неожиданностью последняя девальвация рубля. Меня знакомые спрашивали, что произойдет с рублем. Я сказал, что он должен только усиливаться со всех сторон: большие золотовалютные запасы, небольшая инфляция, рост быстрее, чем в Евросоюзе, плюс, большой торговый профицит. Любой учебник говорит, что это прямой путь к усилению валюты. Логика ослабления рубля заключается в том, что оно позволяет наращивать экспорт, потому что российские товары становятся более дешевыми за счет того, что рабочая сила, которой платится в рублях, становится дешевле, поддерживает отечественного производителя. Но возникает вопрос, что делать с резервами, которые накапливаются за счет того, что торговый баланс становится все более и более положительным. Это, по меньшей мере, неоптимальная политика, потому что она может быть более оптимальна с точки зрения инвестирования этих ресурсов. 

Владимир Линов: У меня вопрос из области услуг. Мы сегодня сосредоточены в основном на производстве, но, тем не менее, вы говорили и об услугах тоже и показывали какие-то цифры. У меня есть непрофессиональные наблюдения, которые я бы назвал чем-то вроде имиджевых предрассудков, которые существуют в разных странах. Я лично неоднократно наблюдал предрассудки во Франции по поводу собственных автомобилей и преимущества немецких. Это исключительно имиджевые вещи, никак неоправданные экономически. Это хорошо укладывается в те цифры, о которых вы сказали, что это взаимная торговля одним и тем же вроде бы товаром, но почему-то во французском бизнесе считается, что немецкая машина более престижная и более качественная для их жизнедеятельности. И это уже из моей области – мне интересно, как бы вы отреагировали на то, что сейчас происходит в области проектирования в России. В области проектирования для строительства у застройщиков есть явное предпочтение пользоваться иностранными проектировщиками, хотя они значительно дороже. Мне кажется, это вещь такая тоже имиджевая, но тенденция уже довольно долговременная. Я подозреваю, что что-то похожее происходит в области научных исследований. Это чистые услуги. Можете как-то откомментировать?

Александр Шепотило: Я могу больше рассказать про научные исследования, конечно же. Про архитекторов я ничего не могу сказать. Я предполагаю, что это может быть имиджевый фактор.

Владимир Линов: Модель как-то реагирует на такие вещи?

Александр Шепотило: Нет, модель не может объяснять нерациональное поведение. Если отечественный проектировщик и иностранный проектировщик одинаковые, то модель скажет, что они будут иметь одинаковую долю рынка и примерно соизмеримые заказы по количеству. Тот факт, что иностранцы имеют преимущество, говорит о каком-то нерациональном поведении компании. Это могут быть имиджевые моменты. Модель не может учесть всех факторов, она просто будет говорить, что, если компания не оптимально расходует средства, нанимает за большие деньги такие же по качеству услуги, то эта компания должна прогореть.

Владимир Линов: Они это используют в рекламных целях.

Леонид Лимонов: Я думаю, что это бренд, ведь если иностранная компания является брендом, то у нее есть сила с монополистической точки зрения, которая используется в рекламе, то есть это окупается.

Александр Шепотило: Естественно, если потребитель тоже ценит тот факт, что проектировщик был иностранный, то это имеет смысл. Все равно должно быть какое-то рациональное объяснение. Либо это преференции потребителя, либо это лучшее качество. Правительство России выделило приоритетом вывод своих университетов в топ-рейтинги. Для того чтобы выйти в топ-рейтинги, нужно публиковаться в иностранных журналах. У российских экономистов недостаточно знаний для вывода в рейтинги – это объясняет тот факт, что приглашаются иностранные преподаватели, иностранные исследователи, потому что они имеют больший опыт для публикаций в англоязычных журналах.

Надежда Калашникова: У меня вопрос в связи с тем, что был озвучен вопрос для дискуссии как возможность и препятствия для российских компаний использовать модель Apple. К нам довольно часто приезжают представители европейских строительных компаний и из Швеции, и из Германии, мы с удовольствием делимся своим опытом, показываем свои строительные объекты. И когда наши коллеги у нас спрашивают, почему стена такой толщины? Если вы сделаете по такой технологии, с использованием таких материалов, то освободится пространство, которое вы тоже сможете продавать и таким образов увеличивать свой доход. Сложно возразить, но у вас есть технологии и материалы, а у нас есть ГОСТы и СНИПы, нормы по инсоляции. На мой взгляд, существующие регуляторы рынка могут стать серьезным тормозом, препятствием на пути создания таких бизнес-моделей. 

Александр Шепотило: Мы опять возвращаемся к теме нетарифных барьеров, когда существуют технические либо санитарные нормы, которые препятствуют использованию передовых технологий. Это очень важная тема.

Надежда Калашникова: Я не понимаю, как получится, что строительство у вас на первом месте, то есть оно больше всего должно выиграть…

Леонид Лимонов: Это, видимо, без учета регулирования.

Александр Шепотило: Я не знаю предположения этой модели – это не мы делали. Видимо, тут тоже предполагалось, что будут более унифицированные технически нормы. Россия тоже взяла обязательства по унификации своего законодательства с нормами ВТО, в том числе по техническим стандартам и фитосанитарным нормам. Может быть, здесь заложен этот эффект.

Александр Рященко (доцент, СПбГЭУ): У нас пока что получился полупровал по сектору финансовых услуг. Иностранные страховщики у нас появятся, по-моему, лет через пять, а банки вообще не придут. Как в таких условиях соблюсти интересы наших экспортеров? Ставка запредельно высокая, манипуляции с курсом рубля чреваты повышенными рисками. Какой же выход в этих условиях существует?

Александр Шепотило: Роль иностранных банков в более доступных кредитах не очевидна. На примере Украины я могу сказать, что, хотя доля иностранных банков на Украине после того, как Украина согласилась допускать иностранные банки на рынок, значительно увеличилась, в какой-то момент чуть ли не до 50%, никакого серьезного улучшения качества не произошло. На ставке кредита это не сильно сказалось, и я бы не ожидал, что приход иностранных банков удешевит кредит. Кредит больше связан с макроэкономической политикой государства и с рисками, сопряженными с этой политикой. Гораздо важнее интересы экспортеров, насколько они ставятся во главе угла по сравнению с импортерами, с кредитованием внутри страны. Иностранный банк, приходя сюда, ориентируется на рыночную цену, он не приходит со своей ставкой. У него в Европе может быть ставка, близкая к нулю, но 10-15% – в России. Конечно, это способствует снижению ставок на кредитование, но не в такой мере, в которой способствует этому макроэкономическая политика правительства и риски. С точки зрения банка, если существующая рыночная цена кредита 20%, то они не будут ставить европейские ставки, потому что они просто не смогут конкурировать с российскими банками.

Галина Романюк (руководитель направления, Райффайзен банк, Санкт-Петербург): Ставка, как известно, зависит от стоимости фондирования, которая в России в разы отличается от того, что происходит на Западе, от оценки риска, которая также должна учитываться банком, и, как ни странно, от того, насколько банк эффективен с точки зрения затрат. Если, например, посмотреть затраты в российских банках, то они могут быть выше, чем в западных банках. Если мы посмотрим, сколько регулирования ложится на уполномоченные банки Российской Федерации, коим является представитель иностранных банков, то цена возрастает очень сильно, с точки зрения того, сколько задействовано камплаенс, репортирования, мониторинга и всего остального. У меня вопрос. Я внимательно слушала теорию касательно макроэкономической теории, и для себя я пытаюсь ответить на вопрос о применимости всех этих теорий. Если мы возьмем классическую теорию, с чего вы начали, то она основана на свободной торговле и говорит о том, что отраслевая специализация зависит от наличия тех или иных ресурсов и технологий, исходя из того, кто что развивал. Соответственно, если мы берем Россию и смотрим, какие у нас ресурсы и технологии, – это первый элемент, а второй – та модель, которая вышла из теории Пола Кругмана, который, собственно, развил классическую теорию. И ваша модель, которая говорит о предприятиях в зависимости от размеров – выиграет в основном крупный бизнес и частично средний. Вся эта риторика последних лет касательно того, что России надо уйти от нефтяной иглы, надо развивать предприятия, в основном малый бизнес (к вопросу о ставках для малого бизнеса) и т.д. – я не теоретик и никак не могу понять прикладную ценность этих теорий в условиях того регулирования, которое у нас происходит во всех секторах (слушали проектников, строителей). Совершенно непонятно, кто же выиграет, откуда этот рост. В финансовом секторе за последние годы все иностранные банки просто вымелись из России. И кстати, по поводу Украины, Райффайзен банк очень хочет продать свое подразделение на Украине, к сожалению, просто никто не покупает.

Александр Шепотило: С точки зрения модели, все эти вопросы в стороне. Модель – это упрощение реальности. Мы не можем одновременно изучать коррупционные практики, какие-то бизнес-циклы и торговлю.

Галина Романюк: С точки зрения специализации, ресурсов и т.д., что есть в России на сегодняшний момент, что получает страна, вступая в ВТО? С точки зрения развития крупного бизнеса, который у нас монополизирован достаточно сильно, что мы как страна, вступившая в ВТО, реально можем получить? Абсолютно неочевидно, для меня по крайней мере. Пытаюсь понять, откуда пойдут блага.

Александр Шепотило: Россия имела порядка 11% средний ввозной тариф, снижение до 8% – это очень мало. Особых выгод от снижения тарифов не может быть. В этом смысле не нужно ждать никаких чудес. От доступа к иностранным рынкам тоже никаких особых преимуществ нет, потому что и так уже есть доступ ко всем рынкам. Модель горит о том, что при условии, что рынок услуг будет более открытым для конкуренции, иностранных компаний, местных компаний, иностранных и местных банков, неважно, то это послужит сильным источником роста. Но это только при условии, что это произойдет. Если этого не будет, соответственно, выгод не будет. Надо разделять два момента. Возвращаясь к Украине, многие говорят, что вы вступили в ВТО, получили кризис. На самом деле это абсолютно два разных вопроса. Существовал период быстрого экономического роста, который начался в 1990-х годах во многих странах, в России – с 2000, но он шел десять лет. Вступление или невступление в ВТО к этому росту не имело никакого особого отношения. Потом наступил период спада во всех странах. И вступление или невступление в ВТО тоже не является каким-то фактором, который полностью развернул бы всю картину. Это просто дополнительный фактор. Можно говорить о том, что если бы продолжался рост, например, если бы не произошло кризиса в 2008 году, и Россия вступила в ВТО, то эффект был бы еще больше. А сейчас, когда произошел кризис, можно сказать, что если бы Россия не вступила в ВТО, то рост бы был не 0%, а -1,5 или -0,5. Я согласен, что существует проблема слишком сильного регулирования экономики, крупные монополии и все, что вы сказали, но это другой аспект. Мы не может изучать все сразу – одновременно изучать и внутренние факторы и внешние. Модель говорит о том, что если мы оставим внутренние факторы, как они есть, то получим какой-то эффект. Только за счет того, что мы снизим торговые барьеры, мы получим какой-то эффект. Но если мы изменим внутренние факторы, то эффект может быть в разы больше. Эффект от правильной политики дерегуляции может быть гораздо больше, чем эффект от вступления в ВТО.

Галина Романюк: Хотелось бы ваше мнение – вы как экономист считаете, что евроинтеграция Украине очень сильно поможет, я так понимаю?

Александр Шепотило: Да, мы проводили исследование на эту тему. Абстрагируясь от политических моментов, между Украиной и Россией есть договор о свободной торговле. В принципе еще более открытых отношений иметь невозможно. На большинство товаров нулевая ставка. Есть какие-то таможенные препятствия, коррупционная практика, но это другой вопрос. Ниже нуля уже не пойдешь. Соответственно в этом направлении ничего лучшего не может быть. С точки зрения Евросоюза, Украина очень мало торгует с Евросоюзом. Могу сказать, что Польша экспортирует в другие страны Европы товаров на $100 млрд, а Украина – на $10 млрд. Две страны, которые расположены рядом, по размерам более или менее одинаковы, с точки зрения модели, должны торговать соизмеримо. Тот факт, что Польша в десять раз больше экспортирует в Европу, чем Украина, говорит о том, что существуют проблемы у Украины с Евросоюзом. В чем они заключаются, можно спорить, но это говорит о том, что нужно улучшать условия торговли Украины с Европой. Каким образом это сделать? Можно это сделать так, чтобы не ухудшить отношения с Россией и при этом получить более открытый доступ на рынки Европы.

Леонид Лимонов: А в чем тут проблема? Проблема только в политике.

Александр Шепотило: Да, это более политический вопрос.

Леонид Лимонов: Экономической проблемы нет. Кто мешает сохранять тут свободную зону и открыть там?

Лев Савулькин: Основной экспорт Украины ориентирован на ЕС, он ориентирован не на Россию – в долях. А доля торговли Украины с Россией для России смешная, то есть экономических проблем у нас нет, так что вперед. Более того, российские товары через Украину пойдут в ЕС.

Александр Шепотило: Многие говорят, что вы сможете экспортировать в Европу, то есть тезис, что не существует товаров, которые могли бы экспортироваться в Европу. Это вопрос гипотетический, то есть мы не можем сказать, как произойдет. Мексика и США – был аргумент, что Мексика не сможет ничего экспортировать в США. В итоге оказалось, что она экспортирует бытовую технику, автомобили, очень много позиций товаров, сельское хозяйство. Это динамический процесс. Сейчас нет, но если будут созданы условия, которые позволят успешно кооперироваться с европейскими предприятиями, то в принципе можно, потому что рабочей силы много, она относительно дешевая. Соответственно, есть интерес для компаний как европейских, так и российских. Если российские компании могут выходить на рынок Европы, инвестируя в Украину, то многие из них воспользуются этим моментом. Я думаю, что это не произойдет сразу, в течение 1-3 лет это не происходит. Если рассмотреть глобально, с точки зрения долгосрочной перспективы, тот факт, что Украина имеет стену на Западе, указывает на то, что они должны договариваться с Европой, потому что с Россией мы имеем уже нулевые ставки.

Евгений Баки-Бородов (заместитель генерального директора, компания «Мониторинг»): У меня есть не просто впечатление, а знания, что творится в хайтеке, образовании, научных исследованиях, поэтому о некоторых вещах я могу судить более или менее компетентно, хотя не являюсь экономистом. Поскольку выступают люди, представляющие свои сферы деятельности, то я тоже позволю себе, во-первых, задать вопрос, во-вторых – высказать соображение. Я так понимаю, что вы сегодня разделяете два вопроса: вопрос моделирования и вопросы той практики, которая так или иначе сложилась. И вообще вы отсылаете всех и говорите, что теория не может учесть того, чего не может учесть. Тогда вопрос в том, зачем в мире существует наука? Наука сильна тем, что имеет предсказательную силу, а нас всех, конечно, волнует реальность. Меня очень впечатлила карта регионов, которую вы представили, и из которой можно понять, что для каждого региона Полу Кругману нужно было бы выдумать свою теорию. Некоторые вещи, которые вы говорили о характерных чертах этой теории, понимаемы и, может быть, даже как-то применимы, но в целом (мы живем в определенном регионе) я здесь не вижу роли и значения экономических факторов, потому что все факторы, которые нас окружают, носят внеэкономический характер. Это административная политика, это вообще наличие правил игры, это наличие или отсутствие правового регулирования и т.д. Для меня важно понять, не насколько точно теория все отражает, а есть ли инструменты у этой теории, которые могут помочь в этой, довольно тяжелой, критической ситуации, в которую мы постепенно погружаемся (тренды уже обозначены для нашей страны и так называемого Таможенного союза, который, на мой взгляд, просто пока отсутствует). Я могу сказать, например, про политику в области технического регулирования. Ее нет. То, что касается ISO 9000 или ISO 14000, – это пустые декларации. Поверьте мне, что после того, как был практически разгромлен Госстандарт, который был ориентирован на милитаризованную советскую экономику, новые агентства в силу того, что там работают крайне малоквалифицированные люди делают так, как Путин разрушил Академию наук. 35-летних экономистов пытаются заставить регулировать то, что они в принципе не понимают (как бывший министр здравоохранения и социальной политики разрушила медицину). То есть, это все внеэкономические факторы. Но все-таки хочется понять, ведь вы – очень осведомленный человек в смысле теории, в условиях существующих трендов и тенденций, особенностей управления, которые сложились в стране, что вы ожидает с точки зрения интеграции так называемого Таможенного союза и России в складывающиеся довольно сложные процессы? Мне не нужна модель, вы не можете ее построить, я очень сочувствую всем вам, но ваша точка зрения? Все-таки у любого человека, который моделирует, есть принципы и критерии, которые он может более точно оценить. Извините, может, я очень долго говорю, но наболело.

Александр Шепотило: Я понимаю. Некоторые выводы, о которых я говорил, я могу еще раз повторить. Таможенный союз – это не то, что могло помочь развитию Северо-Западного региона, потому что Казахстан находится далеко, и Белоруссия находится далеко от этого региона. Тенденции в том, что отрасли, особенно технологические, кластеризуются в том смысле, что в первую очередь каждая компания старается разместиться в том месте, где существует большой рынок. С точки зрения рынков, Евросоюз больше, чем Таможенный союз, то есть при прочих равных условиях компания предпочтет расположиться в Финляндии или в Польше, или в Германии. Модель говорит о том, что Таможенный союз не оптимален для Северо-Запада России. Более оптимальной была бы зона свободной торговли со странами Европы. При прочих равных условиях, при коррупции, неуспешной или успешной регуляции, при технических нормах, при всем, что есть, торговля и экспорт росли бы, региональный ВВП увеличивался бы, если бы не существовало таможенного барьера между Финляндией и Северо-Западом России.

Евгений Баки-Бородов: Унификация документов, касающихся проектирования, обязательна, когда вы создаете некую единую систему. Более того, здесь можно имитировать унификацию, что и делается. Я так понимаю, что будет происходить экспорт работ и услуг в связи с общей квалификацией, общей подготовкой конкретного специалиста, что и происходит. 3,5 млн специалистов, уехавших за последние годы, – это как раз модель тех процессов, которые в ближайшее время нас ожидают, потому что это мракобесие, которое бушует, никуда не направляет.

Александр Шепотило: С точки зрения модели Кругмана, в которой он описывает периферию и ядро, то все стремятся жить в ядре, нужно быть в ядре. Разумной торговой политикой было бы договориться о зоне свободной торговли с Европой. Если мы производим такой сложный товар, как телефон, где много компонентов, и они должны двигаться из одной страны в другую, 20 раз должны пересечь границу, то даже небольшие барьеры в виде небольшого тарифа напрочь отбивает охоту кооперироваться. Должны быть нулевые тарифы, унифицированные стандарты, чтобы не было разногласий между странами. Оптимально, мне кажется, – это создание свободной торговли Европа – Россия, по крайней мере для Северо-Запада и Центрального региона.

Леонид Лимонов: У меня вопрос к тому, что вы говорили в конце, и в дополнение к вопросам, которые задавали, к примеру про iPhone – почему нам не быть центром разработок и дизайна. Я хотел сказать, что при либерализации, снятии всех барьеров, снижении транспортных издержек и т.д., исходя из представлений новой экономической географии: соотношение центра и периферии, центры уже сложились, и это не то, чтобы вся Европа или Америка, это, скорее всего, какие-то агломерации, метрополитанские регионы, где сконцентрированы компетенции, где большой рынок, который притягивает – передел этих рынков при появлении каких-то новых центров, конечно, предсказано моделью Кругмана, но в реальной жизни не наблюдается или происходит крайне редко. Все происходит наилучшим образом или как-то интегрируется, то мы становимся центром или периферией? Скорее всего, периферией. Для того чтобы внутри России появился какой-то центр, хотя бы Москва, должно произойти что-то невероятное с миром. С вашей точки зрения, что нас ждет? Почему iPhone? Допустим, есть изобретатели нового iPhone. Они, скорее всего, передут туда, где и рынок большой, и компетенций много. То есть, они переедут в один из существующих центров, даже если они это придумают в Новосибирске.

Александр Шепотило: Да, с точки зрения модели так оно и есть. Мы все обречены. То есть, одни страны обречены на благоденствие, другие – на бедное существование. В этом смысле модель не дает никаких рецептов, как сделать из периферии ядро и наоборот. Но все-таки, несмотря на то, что я большую часть лекции рассказывал о новых моделях, все-таки и Рикардо, и Хекшер, и Олин были во многом правы. Конечно, в современном мире, где существует производство с дифференцированными товарами, теория Крумана набирает все больше веса. Но если посмотрим на то, как развивается Китай, то это в чистом виде старая модель торговли Хекшера – Олина, когда у них есть дешевые ресурсы, и они постепенно движутся от менее сложных товаров к более сложным. Сейчас, если мы говорим об аутсорсинге, то американцы вначале думали, что существует какая-то черта, после которой китайцы не смогут производить. Для начала это была просто сборка, потом пошли процессоры, потом пошли карты памяти, последний этап – когда китайцы сами станут разрабатывать компоненты. Тогда произойдет смена центра и периферии. Никто не отменял эти мотивы.

Леонид Лимонов: По классическим моделям Россия должна торговать нефтью, она и торгует нефтью.

Александр Шепотило: Кроме теории торговли, есть другие, которые говорят, что нужно делать на рынке труда, что нужно делать с регуляторной политикой, что делать с макро-экономикой, как нужно инвестировать в фонд национального благосостояния, который можно инвестировать в образование правильным образом. Нет ничего зазорного в том, чтобы торговать нефтью. Это конкурентное преимущество, это ресурсы страны, просто они должны использоваться оптимально, только и всего. И теория торговли не может давать советы, что делать с торговым профицитом и куда его вкладывать.

Евгений Баки-Бородов: Маржа – это капитализация экономики в целом. А у нас куда идет маржа?

Александр Шепотило: И куда идет у нас маржа? Понимаете, есть какой-то фонд, но инвестиции в большие проекты, в Олимпиаду, или строительство в Сибири (я недавно смотрел новости – там какую-то стройку нужно инвестировать) не создадут точки роста. Страны с плотным населением, с большим взаимодействием между людьми, богатые страны, куда приезжают люди и начинают там работать, имеют преимущество. В этом смысле не найдется во всем мире столько людей, чтобы заселить Россию достаточно плотно.

Леонид Лимонов: Сначала нужно населить, переместить Китай из Европы в Россию, потом она станет центром. Рынок относительно маленький.

Адрей Бородинов (технический директор, компания Alango Ltd.): Здесь был затронут вопрос о степени адекватности и о том, с чем надо сравнивать экономическую модель, если с реальностью ее не сравнить. И вам не кажется, что слабость экономической модели лежит в слабости посылок. Я смотрю, у Кругмана первая предпосылка – разнообразие потребностей. Мы видим напитки: пепси, кока-кола – никакого разнообразия. Эти потребности как раз не разнообразны. Иногда это учитывается, например, в модели КаннеманаТверски, которая не рациональна. Выборы, может быть, сейчас наиболее интересны. Первый вопрос: с чем надо сравнивать модели, если с реальностью ее не сравнить? И: не надо ли более требовательно относиться к посылкам? Мне кажется, иногда они выглядят абсолютно наивными даже в исполнении такого специалиста, как Кругман. Какое разнообразие потребностей? Где вы их видите в нашей жизни? Можно ли строить модели на таком шатком основании?

Александр Шепотило: Вы не совсем правильно сказали. Тут говорится о предпочтениях потребителей. Как раз модель объясняет, почему существует пепси-кола и кока-кола. Понимаете, люди хотят пить воду, потому что чувствуют жажду. Но почему существует пепси-кола, напиток «Байкал», «Тархун» и еще несколько десятков других? Потребности одни и те же, но люди любят разнообразие. В один день я выпью пепси, в другой день – колу.

Леонид Лимонов: Там идея такая, что есть экономия масштаба и некая монопольная сила в бренде. И он мог бы быть один, могла бы быть монополия одна на весь мир, она была бы самой эффективной, самой могучей, но люди любят разнообразие. Они хотели, может, чтобы больше было, как вы говорите, но реально появляется хотя бы два или три – это со стороны предложения, а не со стороны спроса. Со стороны предложения выгодно быть монополией, со стороны спроса есть потребность разнообразия. Получается какое-то равновесие. 

Александр Шепотило: Как раз поэтому предположению, я думаю, что ваши примеры иллюстрируют, что люди любят разнообразие. Модель тем и хороша, что она упрощает реальность. И эта модель объясняет, почему существует разнообразие товаров. Она объясняет, почему не существует монополиста на рынке.

Андрей Бородинов: Законы Ньютона – это тоже упрощение, но они предсказывают с очень большой вероятностью расположение точек... Но почему у экономических моделей предсказательная сила стремится к нулевой отметке.

Александр Шепотило: Это неудачный пример, потому что как раз эта модель ведет к гравитационной модели торговли, и гравитационная модель торговли – это один из немногих из примеров, когда предсказательная сила модели очень хороша. Гравитационная модель на 90% объясняет торговые потоки. Так что как раз теория Кругмана – это пример того, когда модели работают. В макроэкономике, финансах они работают хуже. В торговле эта модель очень успешно объясняет торговые потоки. Это как раз пример, который бесполезен.

Леонид Лимонов: Я хотел еще сказать, что экономика, в отличие от физики, на наших глазах развивается, и в ней появляются новые явления. Почему появился Кругман? Потому что предыдущие теории не объясняли внутриотраслевой торговли. Она появилась в последнее десятилетие, ее не было. Когда Адам Смит и Рикардо писали, тогда, действительно, страны торговали друг с другом готовыми товарами: кто-то – зерно, а кто-то – металл. А интеграция пошла вместе с резким снижением транспортных издержек, развитием транспортных систем – и это буквально последние сто лет. То есть, каждый раз появляются какие-то новые явления, которые не объясняют предыдущие теории и нужно осмыслить и создать новую теорию.

Александр Шепотило: Человек адаптируется.

Евгений Баки-Бородов: Физика развивается очень бурно на основе объективных законов.

Александр Шепотило: Законы физики, наверное, постоянны. Просто мы их изучаем.

Евгений Баки-Бородов: Экономика сейчас в значительной степени реагирует на субъективные факторы. Скажет начальник страны, что интернет надо закрыть, и закроют.

 

Александр Шепотило: А при чем тут экономика? Леонид Эдуардович подчеркнул важный момент, что законы физики постоянны. Не знаю, может быть, они меняются во времени, но мы об этом не знаем. Мы предполагаем, что законы физики есть константы физики, есть разные законы, которые объективны. В экономике это не так. Есть критика Лукаса (очень известного в макроэкономике), которая говорит о том, что когда человек понимает, как его хотят обмануть, он меняет свое поведение. То есть, вы не можете дурачить людей постоянно, используя инфляцию для увеличения ВВП, потому что человек приспосабливается и начинает вести себя по-другому. И в этом физика отличается от экономики – законы экономики непостоянны, потому что люди меняют свое поведение.

Леонид Лимонов: Взять данные за прошлые периоды и экстраполировать в принципе нельзя, потому что вы не знаете, как изменились ожидания людей. В экономике участвуют люди, у людей есть ожидания, экономика зависит от ожиданий, а не от прошлых наблюдений, потому что тогда были другие ожидания. И это все гораздо сложнее.

Оксана Жиронкина: Если я – собственник какого-то бизнеса, я могу сейчас что-то сделать, чтобы воспользоваться преимуществами, которые дает ВТО? Или мне просто нужно ждать, когда заработают эффекты?

Александр Шепотило: Есть практические моменты. Как член ВТО российские компании могут обращаться к правительству России. Если существуют какие-то порочные практики по отношению к российским компаниям за рубежом, то фирма, обратившись к правительству, может попросить его инициировать какое-нибудь разбирательство со страной, которая применила неправильную практику в отношении России. Это преимущество с точки зрения использования инструментария ВТО. ВТО имеет широкий инструментарий по разрешению торговых споров, по мониторингу торговой политики стран, то есть каждая страна, если она меняет законодательство по торговле, должна об этом сообщить в ВТО. И в этом смысле есть практический эффект. Какие еще моменты? Непосредственно компания, конечно, не может повлиять на торговую политику других стран. Она может использовать какие-то преимущества. Но так как мы выяснили, что в сфере услуг либерализации особой не было, а по тарифам снижение было мало, то в этом смысле можно сказать, что влияние ВТО на экономику России довольно мало, если не сказать нулевое.

Леонид Лимонов: Это главное. Тогда мы поблагодарим Александра.

[аплодисменты]

похожие события

<< К списку всех мероприятий

© ZERO B2B Communication © 2008-09
© Смольный институт © 2008-09